Михаил Загоскин. "Москва и москвичи". Российская Империя, 1848.
"... я сел возле двух дам, подле которых стояла с узлом в руках довольно смазливая служаночка. Одна из этих дам казалась женщиной пожилой, другой было на вид лет около двадцати, они разговаривали между собой вполголоса. По смешению французского языка с нижегородским мне нетрудно было отгадать, что я имею честь сидеть подле русских барынь.
-- Как скучно! -- говорила молодая. -- Nous sommes venus trop tot, maman.
-- Non, ma chere! Мы приехали как должно.
-- Так чего ж мы дожидаемся?..
-- Чего дожидаемся?.. Порядок хорош!.. Да это всегда у нас: заведут на иностранный манер, расхвалят, распишут, а там посмотришь -- гадость!..
-- Я думаю, что давно уже десять часов, maman.
-- А что на твоих часах -- voyez, ma chere?
-- Да они стоят.
-- Опять не завела? Ах, Sophie! comme c'est ridicule!.. Всякий раз!
Я воспользовался этим случаем, чтоб начать разговор с моими соседками, -- вынул часы, посмотрел и сказал:
-- Вам угодно узнать, который час? Без десяти минут девять.
-- Mersi, monsieur! -- прошептала маменька. -- А я думала, что гораздо позднее.
-- Вы изволите ехать в Петербург?
-- Да-с, теперь в Петербурге...
-- А оттуда a l'etranger, -- прервала с живостию дочка, -- на пироскапе.
-- Позвольте спросить, вы московские жительницы?..
-- О нет! -- проговорила маменька с такою обидною улыбкою, что меня зло взяло.
-- Так вы, -- продолжал я после минутного молчания, -- проездом в Москве?
-- Да, мы хотели здесь пробыть одни только сутки и вместо этого должны были прожить целых две недели.
-- Ну что, понравилась ли вам Москва?
-- Помилуйте, да что ж в ней хорошего? Большой город, в котором умирают от скуки, и больше ничего.
-- А какой театр! -- прибавила дочка. -- Dieu, comme c'est mauvais!
-- Это уж слишком немилостиво, -- сказал я. -- Впрочем, вероятно, вы имеете полное право быть взыскательными, и если вы были за границею...
-- Ах, нет еще! -- промолвила со вздохом маменька. -- Но я надеюсь, что нынешним летом мы увидим чужие края.
-- Так, конечно, вы бывали в Петербурге и, сравнивая тамошний театр с здешним...
-- Je vous demande pardon, monsieur! -- подхватила дочка. -- Мы с маменькой никогда не были в Петербурге.
-- Так позвольте же вас спросить, откуда вы изволите ехать?
-- Из Костромы.
К счастию, я держал мой платок в руке и успел им закрыться."
Примерно так же ведут себя разбогатевшие понаехи сегодня)))
Все дни февраля 2026
Копии историй
Меняется каждый час по результатам голосованияПисьмо Белинского Гоголю 15 июля 1847 г.
Ей (России) нужны не проповеди (довольно она слышала их!),
не молитвы (довольно она твердила их!),
а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства,
столько веков потерянного в грязи и навозе,
права и законы, сообразные не с учением церкви, а со здравым смыслом и справедливостью,
и строгое, по возможности, их выполнение.
А вместо этого она представляет собою ужасное зрелище… страны,
где нет не только никаких гарантий
для личности,
чести и собственности,
но нет даже и полицейского порядка,
а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей.
Ей (России) нужны не проповеди (довольно она слышала их!),
не молитвы (довольно она твердила их!),
а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства,
столько веков потерянного в грязи и навозе,
права и законы, сообразные не с учением церкви, а со здравым смыслом и справедливостью,
и строгое, по возможности, их выполнение.
А вместо этого она представляет собою ужасное зрелище… страны,
где нет не только никаких гарантий
для личности,
чести и собственности,
но нет даже и полицейского порядка,
а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей.
Когда мне исполнилось семнадцать лет, на время студенческих каникул, вместо того чтобы отпустить меня с любимой девушкой на лето в Одессу, отец отправил меня на два месяца работать в ботаническую экспедицию разнорабочим на Курильские острова. Теперь я понимаю: он хотел, чтобы я перелетел через весь Советский Союз, понял, увидев тайгу, острова, моря, океаны, что я все-таки живу в лучшей в мире стране.
Короткими замечаниями, как гомеопатическими дозами, папа пытался порой охладить во мне восторг, который я испытывал вместе с толпой, загипнотизированной прессой, и «мультяшечными», как он говорил, революционерами!
Конец перестройки. Первый съезд депутатов. Горбачев, Сахаров... Крики на трибунах. Впервые, глядя на прямые репортажи из Дворца Съездов, мы почувствовали первые вздохи гласности и свободы слова. Увидели тех, кто впоследствии начал называть себя громким словом «демократы». Я смотрел телевизор, отец стоял за моей спиной, потом вдруг махнул рукой и полусказал:
— Что те были ворами, что эти... Только новые будут поумнее! А потому — украдут поболее!
— Папа, это же демократия!
— Не надо путать демократию со склокой.
Прошло совсем немного времени, и я, и все мои интеллигентные друзья теперь, рассуждая о наших политиках, говорят не «демократы», а «так называемые демократы». Мол, не хочется пачкать слово «демократия».
В 1989 году, вернувшись из своих первых гастролей по Америке, я с восторгом рассказывал о своих впечатлениях в кругу семьи. Так обычно делал мой отец, возвращаясь из путешествий. Отец слушал мои восхищения со сдержанной улыбкой, не перебивая, и потом сказал только одну фразу: «Я смотрю, ты так ничего и не понял. Хотя дубленку привез хорошую!»
Я очень обиделся. За мою поездку, за совершенство Америки, за западную демократию, свободу, за то будущее, которое я рисовал в своем воображении для России. Мы поссорились. Отец не мог мне объяснить, что он имел в виду. Или я просто не хотел его понимать. Я ведь уже был звездой! На мои выступления собирались тысячи зрителей. Правда, я запомнил его слова, которые он сказал, чтобы закончить наш спор: «Ладно, не будем ссориться. Ты еще, наверное, не раз на Западе побываешь. Но когда меня не будет, помни, все не так просто! Жизнь — не черно-белое телевидение».
Как будто он знал тогда, что через пять лет я кардинально поменяю свое мнение об Америке.
Мне иногда кажется, что родители уходят из жизни для того, чтобы дети начали все-таки прислушиваться к их советам. Сколько моих знакомых и друзей вспоминают теперь советы своих родителей, уже после их смерти.
После ухода отца из жизни я стал его послушным сыном!
Сейчас, когда отца нет, я все чаще вспоминаю наши ссоры. Я благодарен ему прежде всего за то, что он не был обывателем. Ни коммунисты, ни «демократы», ни журналисты, ни политики, ни Запад, ни писательская тусовка не могли заставить его думать так, как принято. Он никогда не был коммунистом, но и не попадал под влияние диссидентов.
Только мы, его самые близкие, знали, что он верит в Бога. У него была в тайнике иконка, оставшаяся от его мамы. И ее крестик. Незадолго до смерти, понимая, что он скоро уйдет из жизни, он перекрестил меня, некрещеного, давая этим понять, что когда-нибудь мне тоже надо креститься.
А диссидентов он считал предателями. Убеждал меня, что скоро их всех забудут. Стоит только измениться обстановке в мире. Я «инакомыслящих» защищал со всей прытью молодости. Отец пытался переубедить меня:
— Как ты можешь попадаться на эти «фиги в кармане»? Все эти «революционеры», о которых так трезвонит сегодня Запад, корчат из себя смельчаков, а на самом деле они идут театрально, с открытой грудью, на амбразуру, в которой давно нет пулемета.
— Как ты можешь, папа, так говорить? Твой отец в 37 году умер в тюрьме, и даже неизвестно, где его могила. Мамины родители пострадали от советской власти, потому что были дворянского происхождения. Мама не смогла толком доучиться. После того как ты написал романы о Японии, за тобой ведется слежка. В КГБ тебя считают чуть ли не японским шпионом. А эти люди уехали из страны именно от подобного унижения!
Отец чаще всего не отвечал на мои пылкие выпады, словно не уверен был, что в сорок с лишним лет я дозрел до его понимания происходящего. Но однажды он решился:
— КГБ, НКВД... С одной стороны, ты, конечно, все правильно говоришь. Но все не так просто. Везде есть разные люди. И между прочим, если бы не КГБ, ты бы никогда не побывал в той же Америке. Ведь кто-то же из них разрешил тебе выехать, подписал бумаги. Я вообще думаю, что там у нас наверху есть кто-то очень умный и тебя специально выпустили в Америку, чтобы ты что-то заметил такое, чего другие заметить не могут. А насчет диссидентов и эмигрантов... имей в виду, большинство из них уехало не от
КГБ, а от МВД! И не диссиденты они, а... жулики! И помяни мое слово, как только им будет выгодно вернуться, — они все побегут обратно. Америка от них еще вздрогнет. Сами не рады будут, что уговаривали советское правительство отпустить к ним этих «революционеров». Так что все не так просто, сын! Когда-нибудь ты это поймешь, — отец снова ненадолго задумался и как бы не добавил, а подчеркнул сказанное: — Скорее всего, поймешь. А если и не поймешь, ничего страшного. Дураком тоже можно прожить вполне порядочную жизнь. Тем более с такой популярностью, как у тебя! Ну, будешь популярным дураком. Тоже неплохо. За это, кстати, в любом обществе хорошо платят!
Естественно, что после такого разговора мы снова поссорились.
У папы не было технического образования. Он не мог с математической точностью определить формулу сегодняшнего дурака. Он был писателем.
Недавно мне довелось разговаривать с одним мудрым человеком. В прошлом ученым-математиком. Теперь он философ. Как модно говорить нынче — «продвинутый». Он объяснял мне свою философию: большинство людей в мире воспринимают жизнь как двухполярное измерение. На самом деле жизнь многополярна. Многополярное устройство мира лежит в основе всех восточных учений и религий. Жизнь человека не есть колебания электрического тока между плюсом и минусом. Плюс и минус, на которые опирается западно-голливудская философия, в конце-концов приводят к короткому замыканию.
Все, что мне объяснял современный философ, наверняка было точно с математической точки зрения, но мудрено для простого двухполярного обывателя. А главное, все это я знал давно от отца, который не употреблял в своей речи таких мудреных слов, как многополярные системы. Он пытался очень доходчиво мне объяснить, что «все не так просто». Не все делится на плюс и минус.
Как бы я хотел, чтобы сегодня отец слышал, что я все-таки начал прислушиваться к его словам, и еще... чтобы хоть разок спустился на землю и услышал:
«Какие же они ту-пые!» — и аплодисменты согласного зала!
Я жалею, что он ушел из жизни хоть и с надеждой, что его дети поумнеют, но с неуверенностью за эту надежду!
Михал Задорнов
Короткими замечаниями, как гомеопатическими дозами, папа пытался порой охладить во мне восторг, который я испытывал вместе с толпой, загипнотизированной прессой, и «мультяшечными», как он говорил, революционерами!
Конец перестройки. Первый съезд депутатов. Горбачев, Сахаров... Крики на трибунах. Впервые, глядя на прямые репортажи из Дворца Съездов, мы почувствовали первые вздохи гласности и свободы слова. Увидели тех, кто впоследствии начал называть себя громким словом «демократы». Я смотрел телевизор, отец стоял за моей спиной, потом вдруг махнул рукой и полусказал:
— Что те были ворами, что эти... Только новые будут поумнее! А потому — украдут поболее!
— Папа, это же демократия!
— Не надо путать демократию со склокой.
Прошло совсем немного времени, и я, и все мои интеллигентные друзья теперь, рассуждая о наших политиках, говорят не «демократы», а «так называемые демократы». Мол, не хочется пачкать слово «демократия».
В 1989 году, вернувшись из своих первых гастролей по Америке, я с восторгом рассказывал о своих впечатлениях в кругу семьи. Так обычно делал мой отец, возвращаясь из путешествий. Отец слушал мои восхищения со сдержанной улыбкой, не перебивая, и потом сказал только одну фразу: «Я смотрю, ты так ничего и не понял. Хотя дубленку привез хорошую!»
Я очень обиделся. За мою поездку, за совершенство Америки, за западную демократию, свободу, за то будущее, которое я рисовал в своем воображении для России. Мы поссорились. Отец не мог мне объяснить, что он имел в виду. Или я просто не хотел его понимать. Я ведь уже был звездой! На мои выступления собирались тысячи зрителей. Правда, я запомнил его слова, которые он сказал, чтобы закончить наш спор: «Ладно, не будем ссориться. Ты еще, наверное, не раз на Западе побываешь. Но когда меня не будет, помни, все не так просто! Жизнь — не черно-белое телевидение».
Как будто он знал тогда, что через пять лет я кардинально поменяю свое мнение об Америке.
Мне иногда кажется, что родители уходят из жизни для того, чтобы дети начали все-таки прислушиваться к их советам. Сколько моих знакомых и друзей вспоминают теперь советы своих родителей, уже после их смерти.
После ухода отца из жизни я стал его послушным сыном!
Сейчас, когда отца нет, я все чаще вспоминаю наши ссоры. Я благодарен ему прежде всего за то, что он не был обывателем. Ни коммунисты, ни «демократы», ни журналисты, ни политики, ни Запад, ни писательская тусовка не могли заставить его думать так, как принято. Он никогда не был коммунистом, но и не попадал под влияние диссидентов.
Только мы, его самые близкие, знали, что он верит в Бога. У него была в тайнике иконка, оставшаяся от его мамы. И ее крестик. Незадолго до смерти, понимая, что он скоро уйдет из жизни, он перекрестил меня, некрещеного, давая этим понять, что когда-нибудь мне тоже надо креститься.
А диссидентов он считал предателями. Убеждал меня, что скоро их всех забудут. Стоит только измениться обстановке в мире. Я «инакомыслящих» защищал со всей прытью молодости. Отец пытался переубедить меня:
— Как ты можешь попадаться на эти «фиги в кармане»? Все эти «революционеры», о которых так трезвонит сегодня Запад, корчат из себя смельчаков, а на самом деле они идут театрально, с открытой грудью, на амбразуру, в которой давно нет пулемета.
— Как ты можешь, папа, так говорить? Твой отец в 37 году умер в тюрьме, и даже неизвестно, где его могила. Мамины родители пострадали от советской власти, потому что были дворянского происхождения. Мама не смогла толком доучиться. После того как ты написал романы о Японии, за тобой ведется слежка. В КГБ тебя считают чуть ли не японским шпионом. А эти люди уехали из страны именно от подобного унижения!
Отец чаще всего не отвечал на мои пылкие выпады, словно не уверен был, что в сорок с лишним лет я дозрел до его понимания происходящего. Но однажды он решился:
— КГБ, НКВД... С одной стороны, ты, конечно, все правильно говоришь. Но все не так просто. Везде есть разные люди. И между прочим, если бы не КГБ, ты бы никогда не побывал в той же Америке. Ведь кто-то же из них разрешил тебе выехать, подписал бумаги. Я вообще думаю, что там у нас наверху есть кто-то очень умный и тебя специально выпустили в Америку, чтобы ты что-то заметил такое, чего другие заметить не могут. А насчет диссидентов и эмигрантов... имей в виду, большинство из них уехало не от
КГБ, а от МВД! И не диссиденты они, а... жулики! И помяни мое слово, как только им будет выгодно вернуться, — они все побегут обратно. Америка от них еще вздрогнет. Сами не рады будут, что уговаривали советское правительство отпустить к ним этих «революционеров». Так что все не так просто, сын! Когда-нибудь ты это поймешь, — отец снова ненадолго задумался и как бы не добавил, а подчеркнул сказанное: — Скорее всего, поймешь. А если и не поймешь, ничего страшного. Дураком тоже можно прожить вполне порядочную жизнь. Тем более с такой популярностью, как у тебя! Ну, будешь популярным дураком. Тоже неплохо. За это, кстати, в любом обществе хорошо платят!
Естественно, что после такого разговора мы снова поссорились.
У папы не было технического образования. Он не мог с математической точностью определить формулу сегодняшнего дурака. Он был писателем.
Недавно мне довелось разговаривать с одним мудрым человеком. В прошлом ученым-математиком. Теперь он философ. Как модно говорить нынче — «продвинутый». Он объяснял мне свою философию: большинство людей в мире воспринимают жизнь как двухполярное измерение. На самом деле жизнь многополярна. Многополярное устройство мира лежит в основе всех восточных учений и религий. Жизнь человека не есть колебания электрического тока между плюсом и минусом. Плюс и минус, на которые опирается западно-голливудская философия, в конце-концов приводят к короткому замыканию.
Все, что мне объяснял современный философ, наверняка было точно с математической точки зрения, но мудрено для простого двухполярного обывателя. А главное, все это я знал давно от отца, который не употреблял в своей речи таких мудреных слов, как многополярные системы. Он пытался очень доходчиво мне объяснить, что «все не так просто». Не все делится на плюс и минус.
Как бы я хотел, чтобы сегодня отец слышал, что я все-таки начал прислушиваться к его словам, и еще... чтобы хоть разок спустился на землю и услышал:
«Какие же они ту-пые!» — и аплодисменты согласного зала!
Я жалею, что он ушел из жизни хоть и с надеждой, что его дети поумнеют, но с неуверенностью за эту надежду!
Михал Задорнов
В Геленджике, в пансионате Министерства обороны «Красная звезда», был особый сектор. Для актеров, игравших в фильмах про немецко-фашистских оккупантов.
Этот сектор так и называли - фашистский.
- Зина, зови фашистов к ужину! - разносилось по коридорам пансионата.
Или:
- Фашисты приглашаются на просмотр фильма «Операция „Ы“».
Среди актеров существовала своя иерархия - в зависимости от звания, которое они носили в кино.
Обер-лейтенант не мог сесть за обеденный стол раньше гауптмана. А тот, в свою очередь, давал прикурить актеру, игравшему генерала, и щёлкал при этом каблуками.
Некоторые актеры, если был перерыв в съёмках, приезжали даже со своим реквизитом и формой. Было забавно наблюдать немецких офицеров в столовой с подносами, на которых стояли борщ, пюре с рыбной котлетой и компот.
И вот однажды в пансионате появилась комиссия из Министерства обороны.
Глава её, генерал Прокофьев, и знать не знал о существовании фашистского сектора.
Комиссию встретили как положено: стол с южными деликатесами, грузинскими винами, шашлыком и танцами со специально отобранным медперсоналом.
Утром генерал встал с больной головой, вышел в коридор в трусах и майке. И тут навстречу ему идёт, одетый с иголочки в немецкую генеральскую форму, с моноклем в глазу и хлыстом в руке, актёр Одесской киностудии, спешивший на съёмку.
Кипягин называл фамилию, но мне она ничего не говорила.
За «генералом» шли ещё несколько артистов в немецкой форме, таща реквизит. Автоматы МР-40 висели у них на шее.
И уже вошедший в роль актёр, проходя мимо обалдевшего генерала Прокофьева, небрежно ему зиганул и сказал:
- Хайль Гитлер!
Генерал, хотя и не воевал, но как и все советские люди, смотрел фильмы про войну. Поэтому знал, как надо отвечать.
Он, встав по стойке «Смирно», зиганул и громко отчеканил:
- Зиг хайль!
Актёр подошёл к стоящему в трусах генералу, потрепал его по щеке и сказал:
- Русиш мужик, я назначать тебя староста эта деревня. Я хотеть кушать вечером млеко и яйки.
После этого у генерала Прокофьева отказали ноги, и он рухнул на пол.
- Бля… - сказал на чистом русском языке немецкий генерал и быстрым шагом удалился прочь.
Генерала Прокофьева тогда еле откачали, а фашистский сектор закрыли от греха подальше. И актёры, игравшие немцев, стали восстанавливаться в одном лагере с актёрами, игравшими советских бойцов и партизан.
Этот сектор так и называли - фашистский.
- Зина, зови фашистов к ужину! - разносилось по коридорам пансионата.
Или:
- Фашисты приглашаются на просмотр фильма «Операция „Ы“».
Среди актеров существовала своя иерархия - в зависимости от звания, которое они носили в кино.
Обер-лейтенант не мог сесть за обеденный стол раньше гауптмана. А тот, в свою очередь, давал прикурить актеру, игравшему генерала, и щёлкал при этом каблуками.
Некоторые актеры, если был перерыв в съёмках, приезжали даже со своим реквизитом и формой. Было забавно наблюдать немецких офицеров в столовой с подносами, на которых стояли борщ, пюре с рыбной котлетой и компот.
И вот однажды в пансионате появилась комиссия из Министерства обороны.
Глава её, генерал Прокофьев, и знать не знал о существовании фашистского сектора.
Комиссию встретили как положено: стол с южными деликатесами, грузинскими винами, шашлыком и танцами со специально отобранным медперсоналом.
Утром генерал встал с больной головой, вышел в коридор в трусах и майке. И тут навстречу ему идёт, одетый с иголочки в немецкую генеральскую форму, с моноклем в глазу и хлыстом в руке, актёр Одесской киностудии, спешивший на съёмку.
Кипягин называл фамилию, но мне она ничего не говорила.
За «генералом» шли ещё несколько артистов в немецкой форме, таща реквизит. Автоматы МР-40 висели у них на шее.
И уже вошедший в роль актёр, проходя мимо обалдевшего генерала Прокофьева, небрежно ему зиганул и сказал:
- Хайль Гитлер!
Генерал, хотя и не воевал, но как и все советские люди, смотрел фильмы про войну. Поэтому знал, как надо отвечать.
Он, встав по стойке «Смирно», зиганул и громко отчеканил:
- Зиг хайль!
Актёр подошёл к стоящему в трусах генералу, потрепал его по щеке и сказал:
- Русиш мужик, я назначать тебя староста эта деревня. Я хотеть кушать вечером млеко и яйки.
После этого у генерала Прокофьева отказали ноги, и он рухнул на пол.
- Бля… - сказал на чистом русском языке немецкий генерал и быстрым шагом удалился прочь.
Генерала Прокофьева тогда еле откачали, а фашистский сектор закрыли от греха подальше. И актёры, игравшие немцев, стали восстанавливаться в одном лагере с актёрами, игравшими советских бойцов и партизан.
Послать донат автору/рассказчику
ОПТИМИЗМ СОВЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
В Тбилиси проходила конференция:
"Оптимизм советской литературы".
Среди других выступал поэт Наровчатов.
Говорил на тему безграничного оптимизма советской литературы.
Затем вышел на трибуну грузинский писатель Кемоклидзе:
- Вопрос предыдущему оратору.
- Слушаю Вас, - откликнулся Наровчатов.
- Я хочу спросить насчёт Байрона. Он был молодой?
- Да, - удивился Наровчатов, - Байрон погиб сравнительно молодым человеком. А что? Почему Вы об этом спрашиваете?
- Ещё один вопрос насчёт Байрона. Он был красивый?
- Да, Байрон обладал чрезвычайно эффектной внешностью. Это общеизвестно..
- И ещё один вопрос насчёт того же Байрона. Он был зажиточный?
- Ну разумеется. Он был лорд. У него был замок.. Ей-Богу, какие-то странные у Вас вопросы...
- И Последний вопрос насчёт Байрона. Он был талантливый?
- Байрон - величайший поэт Англии!
Я не понимаю, в чем дело?!
- Сейчас поймёшь.
Вот посмотри на Байрона.
Он был молодой, красивый, зажиточный и талантливый. И он был - пессимист.
А ты - старый, уродливый, нищий и бездарный.
И ты - Оптимист!
© Сергей Донатович
P.S.
Some are born to sweet delight,
Some are born to endless night.
© Не Байрон.
P.P.S. Киньте донат пжл уже хоть кто-нибудь.
😄
Вован вон хвастается, ему бешеные тыщи кидают, и он 28-летний вискарь небрежно копит; шелуху навроде 21-18-15-11-летних даже гордо и не учитывает, мне завидно грустно.
В Тбилиси проходила конференция:
"Оптимизм советской литературы".
Среди других выступал поэт Наровчатов.
Говорил на тему безграничного оптимизма советской литературы.
Затем вышел на трибуну грузинский писатель Кемоклидзе:
- Вопрос предыдущему оратору.
- Слушаю Вас, - откликнулся Наровчатов.
- Я хочу спросить насчёт Байрона. Он был молодой?
- Да, - удивился Наровчатов, - Байрон погиб сравнительно молодым человеком. А что? Почему Вы об этом спрашиваете?
- Ещё один вопрос насчёт Байрона. Он был красивый?
- Да, Байрон обладал чрезвычайно эффектной внешностью. Это общеизвестно..
- И ещё один вопрос насчёт того же Байрона. Он был зажиточный?
- Ну разумеется. Он был лорд. У него был замок.. Ей-Богу, какие-то странные у Вас вопросы...
- И Последний вопрос насчёт Байрона. Он был талантливый?
- Байрон - величайший поэт Англии!
Я не понимаю, в чем дело?!
- Сейчас поймёшь.
Вот посмотри на Байрона.
Он был молодой, красивый, зажиточный и талантливый. И он был - пессимист.
А ты - старый, уродливый, нищий и бездарный.
И ты - Оптимист!
© Сергей Донатович
P.S.
Some are born to sweet delight,
Some are born to endless night.
© Не Байрон.
P.P.S. Киньте донат пжл уже хоть кто-нибудь.
😄
Вован вон хвастается, ему бешеные тыщи кидают, и он 28-летний вискарь небрежно копит; шелуху навроде 21-18-15-11-летних даже гордо и не учитывает, мне завидно грустно.
Послать донат автору/рассказчику
Самый смешной анекдот за 05.03:
Нет для верующего страшнее кошмара, чем толково знающий Библию атеист.