Предупреждение: у нас нет цензуры и предварительного отбора публикуемых материалов. Анекдоты здесь бывают... какие угодно. Если вам это не нравится, пожалуйста, покиньте сайт. 18+
15 июня 2006

Всякая всячина

Тексты, не попавшие ни в основные, ни в читательские, ни в повторные. Собираются и хранятся исключительно в научных целях. В этот раздел вы заходите на свой страх и риск. мы вас предупредили!

Меняется каждый час по результатам голосования
Не сдержался. Достали мудаки на этом сайте. Сначала был Владимир
Николаевич (с ним все понятно, больной человек), потом Алик появился
(графоман хренов, не вылезай за пределы своего сайта), сейчас Леонид и
Маа непонятно откуда вылезли (новые звезды, блиа). На хера вы сюда
пишете??? Ну если писать не о чем, не надо высасывать из пальца свои
философские мысли, описывать никому не интересные жизненные ситуации.
Сидели бы лучше тихонько и читали этот сайт, получая удовольствие. Самим
то, наверное, высеры друг друга не очень нравятся? Предлагаю хорошенько
подумать и добровольно отказаться от написания всякой хуйни здесь.
Temeera, sono henna kuso kakikomi yameru nda, kono yarou!!!
Или я не прав и один так думаю?
Но после случая с котлетой Джамала полюбили все. История с котлетой
передавалась из уст в уста, и я думаю, будет передаваться, пока на нашем
корабле поднимали или поднимают военно-морской флаг. Эта история будет
жить, пока жив наш корабль.

К тому моменту, как она, эта история, произошла, мы прослужили на
корабле больше половины положенного срока. Джамал отпустил большие
черные с рыжим усы и заматерел безусловно.

В тот самый день стояла жара, было начало лета, и к тому же была
суббота. В субботу на всех кораблях проводится большая приборка, а потом
баня. Мы драили свой корабль с утра и до самого обеда, раздевшись до
трусов. В то же самое время на пирсе работали солдаты из строительного
батальона. Они что-то заливали бетоном, что-то подмазывали, в общем,
ковырялись. Их было человек восемь довольно заморенных и закопченных
солдатиков. С ними был толстый краснолицый прапорщик, который сидел в
тени с носовым платком на голове и сильно потел.

Конечно, со всех кораблей солдатам кричали: "Эй, дальневосточники,
сапоги не жмут? " или "Але, гвардейцы, а где вы автоматы свои забыли? "
и прочее.

Противостояние строительного батальона и моряков было не шуточным. По
субботам иногда бывали танцы в Доме офицеров в поселке. Там же
показывали кино. И встречи военных строителей и моряков заканчивались
обычным мордобоем, в котором моряки всегда одерживали верх по причине
большей сплоченности и лихости. Но надо отдать должное и солдатам. Они
однажды здорово и больно отомстили нам. Представляете, утро, на всех
кораблях экипажи построились для подъема флага, а по пирсу бегает
грязный поросенок, или даже лучше сказать кабанчик, одетый в грязную
тельняшку. Это была месть и месть, угодившая в самое сердце каждому
моряку.

Так вот. Солдатики работали с утра у нас на пирсе, работали до обеда, а
обед им не привезли. На кораблях прозвучали команды: "Закончить
приборку" и следом "Команде обедать". Мы побежали умываться, а потом
заспешили к субботней трапезе.

По субботам давали котлеты. Только по субботам и только в обед! Котлеты
выдавались по одной на каждого члена экипажа в независимости от выслуги
лет. Котлеты были большие, плоские и состояли из толстого слоя жирной
хрустящей панировки, хлеба и мелко перемолотых жил, хрящей и еще
неведомо чего, лучше было не знать, не догадываться и не думать! То
есть, котлеты были очень вкусные. Их ждали всю неделю. Джамал эти
котлеты, точнее, свою котлету ел всегда медленно, с удовольствием и
относился к ней очень серьезно.

В ту субботу его отправили куда-то с группой матросов, чтобы нарезать
ветки для веников и метел, которыми подметали пирс и дорогу возле ворот,
ведущих на пирс. Короче говоря, его с самого утра на корабле не было.

Мы поспешили на обед, а солдатики на пирсе сидели, грустно курили и пили
воду из фляжек. Их краснолицый прапорщик куда-то пропал.

- Что, служба, лапу сосем?!- услышали мы неповторимый голос Хамовского,
- Кинуло вас командование?

- Курим мы, товарищ мичман, - ответил с пирса маленький чубатый
сержантик. Ответил не без достоинства.

- Вижу, что не Машку щупаете! – ответил Хамовский – Ты, сынок, помолчи
тут. Курить натощак вредно! Сапоги можно откинуть раньше положенного, –
сказал он, дымя сигаретой, - Посидите маленько.

Хамовский ушел, а мы сгрудились у борта и ждали что будет. Вскоре
Хамовский появился на палубе вместе с командиром нашего корабля,
миниатюрным капитаном второго ранга, у которого был тихий голос и всегда
сияющие ботинки. Для нас он был чем-то средним между полубогом и просто
богом. Хамовский ему что-то объяснял и показывал рукой на солдат на
пирсе. Командир слушал внимательно, коротко посмотрел на солдат, коротко
кивнул и ушел.

- Эй, военные! – крикнул на пирс Хамовский, - Внимание, я сейчас к вам
приду. Готовьтесь, мужчины.

Солдаты тут же встали, потому что такому голосу нельзя было не
подчиниться. Они поправили форму и почти выстроились.

- Вольно, вольно, - говорил Хамовский тяжело шагая по трапу на пирс, -
значит так, бойцы, вас приглашает пообедать наш славный экипаж. Добро
пожаловать на борт! - тут он повернулся в нашу сторону и погрозил нам
своим огромным мохнатым кулаком, но при этом подмигнул, - Вот только вам
придется разуться, потому, что на палубе корабля в сапогах ходить
нельзя. Но экипаж к вашему приходу произвел приборку, так что не
волнуйтесь.

- Товарищ мичман, босиком что ли? – спросил все тот же сержантик.

- Сынок, тебе не кажется, что ты уже много сказал, а? – рявкнул
Хамовский, - Скидывайте сапоги и шагом марш обедать. Сапоги оставить
здесь. Не ссыте, никто не возьмет.

Солдаты и сержантик стали разуваться под наше улюлюканье. Особым смехом
было встречено разматывание портянок.

- Цыц! – крикнул Хамовский, - Мы уважаем братские рода войск! – и он
снова нам подмигнул.

Ноги у солдат были, скажем, не самые чистые в мире, и ногти были у них
не самые постриженные. Они шли по палубе корабля робко и боязливо, чему
мы были рады, а Хамовский шел за ними как пастух за гусями.

Солдат рассадили за столы по два за стол, потеснив нас.

Наш стол стоял у самого борта возле иллюминатора. Стол был длинный, на
восемь человек и вдоль него стояли две узкие скамейки. Стол мы называли
"бак", а скамейку "баночка", очевидно от английского "banch". И стол и
скамейки были металлические и крепились к палубе специальными цепочками
на случай качки. К нам за стол посадили двух солдат, совсем молоденьких,
коротко стриженых и закопченных. Они очень робели, а мы вели себя
солидно и картинно.

Джамала все еще не было, и его место пустовало. На первое был густой
рассольник с перловкой, солеными огурцами, картошкой и мясом. Джамалу
даже не поставили тарелку для этого супа, он все равно не притронулся бы
к нему. Мы ковырялись в супе, выбирая лакомые кусочки тушенки и
картошки, а солдатики ели не сдерживаясь. Они чистосердечно признались,
что так их не кормят и что такого супа они не едали с самой "гражданки".
Мы же говорили, что кок, падла, сегодня плохо приготовил. Еще они
хвалили наш хлеб. Еще бы, его пекли у нас на корабле, и он был теплый и
ароматный.

И вот подали второе! Котлеты и слегка сероватое, не без комков, но все
же картофельное пюре. Котлеты были строго по счету, и восьми
дополнительным взяться было неоткуда. Решили эту проблему очень просто.
Каждый из нас дал по части своей котлеты. Делали мы это небрежно, с
видом, что мы такое едим каждый день и по нескольку раз. Поэтому ломали
мы свои котлеты щедро. У каждого солдата в тарелке оказалась в итоге
целая гора ценных котлетных обломков. И в этот момент появился Джамал
Беридзе!

Он ворвался шумно, хохоча и... замер, увидев солдат. Он ничего не знал про
них, он даже не видел их на пирсе, когда они работали. Он не мог знать о
том, что Хамовский решил накормить забытых их командирами бедолаг. Он
просто увидел, что за нашими столами вместе с нами сидят солдаты и едят
с нескрываемым наслаждением.

Он замер. На его лице воцарилось хорошо мне знакомое спокойное
выражение, какое появлялось на нем в моменты полного непонимания
ситуации. Джамал выпрямился, расправил плечи, чинно всем пожелал
приятного аппетита, прошествовал на свое место и сел, подбоченившись, в
пол оборота к столу.

Я видел, что он вообще ничего не может понять, что он сбит с толку и не
знает, что делать со всем тем, что он видит. Но спросить он не мог!
Задавать вопросы было немыслимо для Джамала Беридзе.

Как только он сел, ему тут же принесли тарелку с котлетой и пюре,
которое было движением ложки уложено волнами. Тарелку поставили перед
Джамалом, он церемонно кивнул и больше не шелохнулся.

А солдаты ели котлеты, восторженно говорили о давно забытом вкусе и
вообще раскраснелись от еды и удовольствия. Джамал смотрел на все это,
слушал, ворочал глазами, но глаза были единственной подвижной частью
всего его монументального образа. Он сидел так, и когда с котлетами все
покончили и добирали последние остатки пюре с тарелок, он вдруг взял
свою котлету за край двумя пальцами, почти брезгливо, не глядя, покачал
ею в воздухе... Он сделал это бесшумно, но так, что все тут же посмотрели
на него. Вслед за тем он обвел глядящих на него, то есть всех нас,
спокойным взглядом.

- Зае...ли (в смысле надоели) эти котлеты – сказал он низким голосом и
метко выбросил котлету в открытый иллюминатор.

Воцарилась тишина, все члены экипажа нашего корабля мысленно ему
аплодировали. В этот момент была одержана сокрушительная победа флота
над армией и всеми другими родами войск.

(с) Евгений Гришковец
Тогда во всю стоял май, днем было тепло до жаркого, а вечером и утром
приползали холодные туманы. На деревьях появилась зеленоватая дымка. Это
мы видели с корабля, и до нас долетали весенние запахи оживающей земли и
прошлогодний мертвой травы. Это был последний май, который я должен был
прожить военным моряком, и все во мне ликовало и готово было радоваться
сильнее.

И вот в одно майское солнечное воскресенье, после завтрака ко мне
подошел улыбающийся Хамовский. Его улыбка не сулила ничего хорошего.

- Ну-ка – отыщи-ка Беридзе, - бегом.

Я нашел Беридзе, который с удовольствием смотрел телевизор в кубрике. По
телевизору шли соревнования по женской гимнастике. Джамал смотрел очень
внимательно. Я подошел к нему молча.

- Что, Хамовский зовет? – тихо спросил он. Я кивнул.

Хамовский ждал нас на юте (то есть на корме).

- Так, - сказал он, оглядев нас с ног до головы, как будто в первый раз
видел, - живо переоденьтесь, и сходим в поселок. Надо кое-что принести.


- Товарищ мичман, как это сходим? Одиннадцать километров! – удивился я,
– И еще нести оттуда придется... Воскресенье, товарищ мичман...

- Тебе не кажется, что ты уже много что сказал? – был ответ.

- Сегодня кино будут показывать! – сказал Беридзе, - Можно мы посмотрим,
а потом пойдем туда-сюда.

- Может быть тебе еще и на спину насрать? – спросил боцман.

Это был один из обычных ответов Хамовского. У него можно было попросить
что угодно, например новую мочалку или ниток и иголку, а он помнил,
сколько он чего, когда и кому давал. Или...

- Товарищ мичман, дайте мыла земляничного, ну устал я уже хозяйственным
мылом голову мыть, - канючил какой-нибудь матросик.

- Хозяйственным мылом мыться хорошо, - отвечал боцман, - его крысы жрут.
Они дрянь жрать не станут.

- Вот я и говорю, товарищ мичман, дайте мне плохого земляничного мыла, я
знаю, у вас еще осталось.

- А может тебе еще и на спину насрать, - говорил Хамовский.

В его устах это означало некое великое благо, которого просивший явно не
заслужил. Ни от кого я не слышал такой фразы. А у Хамовского их было
много. В этих фразах тоже слышалось эхо незапамятных времен.

То есть, нам с Беридзе было бесполезно препираться, нужно было
переодеться и следовать за Хамовским.

- А что понесем-то? – обреченно спросил я.

- Еще один вопрос и понесут тебя, - был ответ.

Через пятнадцать минут мы шли в нашей суконной форме и бескозырках с
белыми чехлами по пирсу, а еще через пять минут поднимались в сопку. Шли
медленно, Хамовский быстро не ходил.

Было уже по-летнему тепло и сквозь павшую прошлогоднюю траву торчали
тоненькие новые травинки.

К часу дня мы были в поселке. Не хочу описывать этот поселок. Тот, кто
знает отдаленные от цивилизации поселки, в которых в основном живут
разнообразные военные и печальные гражданские лица, он может себе этот
поселок представить. Типичный такой поселок. А тот, кто не знает, тот не
сможет представить себе этот ужас и безысходность. Не сможет, сколько бы
я это не описывал.

Мы подошли к магазину и остановились.

- Так, - сказал Хамовский, - нам надо найти одного моего старого
корабельного друга (это прозвучало как цитата из "Острова сокровищ", но
я уверен, что Хамовский и не знал, что он почти точно повторил слова
слепого Пью из романа Стивенсона).

Он зашел в магазин и минут десять разговаривал с продавщицей.

- Так, - сказал он, выходя, - оперативное время 13 часов 8 минут. Сейчас
мы обедаем и за дело. Он накормил нас рыбными консервами и плохим
хлебом, пили мы теплый густой сливовый сок. Все это он купил в магазине
и поел с нами. Трапезничали мы молча, сидя на скамейке возле магазина.
Две ложки и вилку он взял у продавщицы.

Потом мы пошли мимо двухэтажных деревянных домов. Людей практически не
было видно, только из открытых окон доносились звуки работающих
телевизоров. Возле одного такого дома мы остановились. Хамовский
приказал его ждать, зашел в грязный темный подъезд и стал подниматься по
лестнице. Его не было долго, минут сорок. Мы уже начали маяться. Я
ужасно устал от молчания. Мы молчали всю дорогу. Хамовский и Беридзе
были еще те собеседники.

Наконец наш боцман вернулся и не один. С ним вместе шел худой, весь
испитой и бледный мужичок в тренировочных штанах и желтой флотской
офицерской рубашке. Рубашка была грязная и заправлена под резинку
штанов. На ногах у него красовались шлепанцы, которые хлопали по пяткам
при ходьбе.

- Вот, - сказал Хамовский, - это Эдик! Мой друг и брат. Для вас, пацаны,
это Эдуард Павлович! Когда-то на крейсере "Суворов" его боялись даже
больше меня. Он был самый страшный мичман.

Эдуард Павлович смотрел куда-то мимо нас и был здорово пьян.

- А тебе, Эдик, - продолжил Хамовский, - имена и звания этих салаг знать
не обязательно. Разве это моряки, - сказал он и подмигнул нам.

Эдик плюнул и пошел куда-то влево, не сказав ни слова. Хамовский пошел
за ним, а мы потащились следом. Мы прошли мимо каких-то сараев и
сараюшек, каких-то углярок и деревянных клетушек и приплелись к гаражам.
Их было несколько, кирпичных гаражей с ржавыми воротами. По мусору и
жухлой траве перед этими воротами было ясно, что машины здесь не держат,
а если держат, то пользуются ими очень редко или не пользуются вовсе.

Эдуард Павлович подошел к одному из этих гаражей, вытянул из кармана
связку ключей на длинном кожаном шнурке. Он поковырялся с висячим
замком, не сразу, но все-таки открыл его и распахнул перед нами ворота.


В гараже никакой машины не было, там вообще почти ничего не было. Пара
ящиков из-под снарядов, какой-то хлам по углам и в самом центре стоял
тот предмет, который вскоре станет для нас с Джамалом и бременем, и
жребием, и мукой. Предмет был большой, железный, ржавый и явно
кустарного производства. Это был трансформатор, очевидно сделанный
умельцами в незапамятные времена.

- Вот, - сказал Хамовский, - щас мы его отнесем на корабль. Хватайте
его, мужчины, - это было сказано нам.

Эдуард Павлович сел на ящик и весь обвис и обмяк. Мы так до сих пор и не
слышали его голоса. Он сделал какой-то неопределенный жест в сторону
Хамовского, тот тут же подал ему сигарету и щелкнул зажигалкой.

- Эдик, оставь себе пачку, - сказал Хамовский.

Эдуард Павлович протянул руку, Хамовский вложил в нее пачку дешевых
сигарет без фильтра.

А мы с Джамалом с ужасом изучали трансформатор. К нему страшно было
прикоснуться. В нем жили и умерли многие поколения пауков и их жертв.
Пыль времен въелась в него, а ржавчина слоилась лохмотьями. Мы, в своей
чистенькой выходной суконной форме с содроганием прикоснулись к
трансформатору.

Мы взяли, подняли его, ощутили вес (я думаю, килограмм 55-60) и вынесли
трансформатор на солнечный свет. Хамовский же что-то говорил Эдуарду
Павловичу, но тот молчал.

- Ну ладно, Эдик, посиди здесь, - ласково говорил наш боцман, - посиди.
Я буду заглядывать, держись.

Он вышел из гаража с грустным лицом.

- Какой был моряк! – тихо и как бы сам себе сказал он. - Ну-ка схватили
и бегом на корабль, - рявкнул Хамовский на нас, задымил сигаретой и
зашагал, не глядя на наши действия. Эдуард Павловича мы больше не видели
и слова от него не дождались.

Как описать наши муки. Это были действительно муки на грани и за гранью
отчаянья.

Во-первых, трансформатор невозможно было нормально ухватить руками.
Острые края ржавого металла удавалось зацеплять только пальцами.
Во-вторых, трансформатор был тяжелый, в третьих мы с Джамалом были очень
разного роста, в смысле, он был много выше меня, в четвертых, дорога шла
то взбираясь на сопку, то спускаясь с нее, в пятых - 11 километров, в
шестых, было очень обидно, все-таки воскресенье... и много других более
или менее существенных факторов.

Очень скоро мы могли двигаться вперед только короткими перебежками. Мы
брали трансформатор, поднимали его, при этом Джамал нагибался, а я,
наоборот, старался выпрямиться как можно сильнее. Мы пробегали шагов
десять-двенадцать и почти бросали нашу ношу в пыль. Потом мы стояли,
тяжело дыша, несколько секунд, менялись местами и передвигались еще на
десять-двенадцать шагов. Иногда Беридзе курил.

Хамовский же уходил далеко вперед и стоял или сидел, дожидаясь пока мы
дотащимся до него. Как только мы приближались, он уходил опять
далеко-далеко.

Мы пытались соорудить ручки из наших ремней, но ничего сколько-нибудь
технологичного у нас не получалось. Мы только исцарапали и попортили
черные поверхности наших ремней.

Потом мы сняли наши гюйсы (ну в смысле, наши трехполосые воротники) и
чехлы с бескозырок. Мы обмотали ими разбитые в кровь руки. Вскоре эти
обмотки истрепались и не спасали вовсе. Очень хотелось пить, но об этом
не было смысла думать. Потом захотелось есть. Потом, не то чтобы
расхотелось, а просто ощущение усталости, боли и обиды вытеснили чувство
голода.

На корабле давно пообедали. Посмотрели кино, поужинали, и все свободные
от вахты предавались приятному и редкому воскресному безделью. Кто-то
писал письмо, кто-то курил сидя на верхней палубе. Офицеров на корабле
почти не было и можно было просто слоняться... Я любил эту воскресную
вечернюю негу... На корабле уже выпили вечерний чай и кто-то наверняка
поделил наш с Джамалом сахар и масло. А мы все двигались и двигались.
Трансформатор перемещался в пространстве благодаря угасающим усилиям
двух голодных, злых и отчаявшихся молодых военных моряков.

Когда мы перевалили через последнюю сопку и увидели наш корабль далеко
внизу, там уже ложились спать. Мы потащились вниз, и вдруг трансформатор
вырвался из наших истерзанных рук и покатился вниз, туда, где медленно
спускался Хамовский.

- Шуба! – по привычке крикнул я.

Хамовский оглянулся, сделал шаг в сторону, и трансформатор прокатился
мимо, боцман проводил его глазами, а потом мы видели, как трансформатор
ударился о дерево и замер. Мы побежали вниз.

- Вы что, моей смерти хотите? – спокойно спросил Хамовский, когда мы
пробегали мимо него.

Когда мы затаскивали трансформатор по трапу на корабль, корабль уже спал
крепким сном. Мы же были ни на что и ни на кого не похожи. Боцман тоже
подустал. Но мы добрались! Все было уже позади...

- Куда его, пожалуйста? – спросил Беридзе, и в его голосе не было
обычной гордости. Была усталость и едва сдерживаемая обида.

- Сюда, - сказал Хамовский и указал на люк в палубе.

Через каких-нибудь 10 минут со всей отчетливостью выяснилось, что
трансформатор в этот люк не входит и никак не может войти, а другим
способом в нужное Хамовскому помещение попасть было невозможно. Люк был
маленький, а трансформатор большой. И с этим ничего практически сделать
было нельзя. Просто нельзя.

Мы стояли с Джамалом в полном изнеможении и изумлении и смотрели на
Хамовского. А он пытался прикурить сигарету, но его зажигалка искрила и
никак не зажигалась. Он тряс ее, продувал, опять тряс, как будто ничего
не случилось.

- Ничего! – сказал он нам на нас не глядя и продолжая трясти зажигалкой,
- Завтра обратно отнесем.

Воцарилась тишина, показалось даже, что ветер стих и перестал свистеть в
антеннах и мачтах. Только зажигалка щелкала и щелкала и вдруг дала
пламя. Хамовский затянулся и выпустил дым.

В этот момент наш корабль и все другие рядом стоящие корабли
содрогнулись от немыслимой силы крика. Этот крик издал Джамал Беридзе.
Еще крик не замер и не иссяк, как он схватил трансформатор, кажется
совсем легко его поднял, дошел тяжелыми шагами до борта и выбросил
трансформатор за борт. Раздался плеск, и снова воцарилась тишина. Джамал
же повернулся к Хамовскому и уставился на него горящими и искрящимися
глазами.

Хамовский стоял неподвижно и курил. Лицо его было спокойным, глаза
щурились от дыма. Он курил так, что сигарета исчезала на глазах, как
медленно втягиваемая в рот макаронина. Прошла минута. Хамовский докурил,
выпустил последний дым и метнул окурок за борт, тот полетел искря.
Хамовский продолжал смотреть на Беридзе. Я весь похолодел и ждал...

- Да и хуй с ним, - тихо сказал Хамовский, коротко махнув рукой. Сказал
и ушел.

В тот момент передо мной открылось величие мудрости, которая была
растворена в мире, но не являлась мне так явно. Я понял тогда, что
мудрость присутствует всегда и везде, только она растворена и не
бросается в глаза. Но именно она сообщает регулярные и повторяющиеся
движения всему-всему. Я успокоился сразу, из меня вышла обида, и мне
стало легко. Обиды не осталось, как будто какой-то рубец исчез,
полностью зарубцевался, и даже нельзя было найти место некогда
кровоточащей раны.

Я хорошо могу представить, как кричал бы наш старпом в этой ситуации. Он
кричал бы, что заставит Джамала нырять, или повесит его, или сгноит на
гауптвахте...

Не могу сказать, что Хамовский был добрым человеком, не скажу, что он
был Умный человек. Так же не скажу, что он был мудрым. Он был боцман, и
никто не пожалел о том, что Хамовский был боцманом.

(с) Евгений Гришковец
Susy
С'юзi, мила моя С'юзi
Не тiкай вiд мене
В свiт своiх iлюзiй
Я не можу iсти
Я не хочу пити
Я таки не знаю,
Як з тобою жити
Як без тебе жити...

С'юзi, мила моя С'юзi
Не тiкай вiд болi
В свiт своiх iлюзiй
Без вiйни не плачуть
Без бiди не кличуть
Хто не має серця
Тому, хто ще має
Просто так не зичить...

Мила моя С'юзi
Мила моя С'юзi...

С'юзi, скiльки ми з тобою
Спiльною метою
Поливали поле
А воно пiд сонцем
А воно пiд снiгом
Не зiйшло сьогоднi
Може, зiйде завтра
Може вже нiколи

С'юзi, мила моя С'юзi
Не в твоiй заслузi
Що сьогоднi двоє
Разом будем iсти
А потiм будем пити
Далi будем жити
Поки не настане
Довгожданне лiто

Мила моя С'юзi
Мила моя С'юзi
Мила моя С'юзi
Мила моя С'юзi
Мила моя С'юзi
А говорят эстонцы тормоза...
Во вторник Ющ с Юлей и Морозом разосрались вконец.
Комменты уже вчера по всему миру (и у нас, в ЭСТОНИИ)!
А хохлы даже в и- нете (бигмир) молчат как рыба об лед.
И только сегодня врулили, что пиздец оранжоидам.
Гы-гы!
:)))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))
Leonid и Maa вам сюда -
https://www.livejournal.com/create.bml
6
Самый смешной анекдот за 03.12:
Вот что подкупает в нашем сегодняшнем государстве - это его предсказуемость для простых граждан: оно их кинет везде, где только сможет.
Рейтинг@Mail.ru