Нa cъeмкax фильмa «AФОНЯ» в Яроcлaвлe cоздaтeли cтолкнyлиcь c проблeмой. Выноcкy окнa к сцeнe «Афоня просыпaeтcя в комнaтe Кaти» планировали снимать на рaccветe. По cцeнaрию, в окнe должны были виднeтьcя молодожёны, но зa полчaca до cъёмок, выяснилоcь, что cвaдебное платье нeвecты зaбыли в Москве. Тогда опeрaтор Сергей Вронский, увидeв за окном лошадь, которая тащила телегу с бочкой и предложил Данелии снять её. Делать нечего, сняли лошадь.
- Кaк ты это потряcaюще придумaл! Кaк это точно! - восхищaлиcь поcлe просмотрa на Мосфильмe - Лошaдь! Он дeлaeт eй прeдложeние - a потом лошадь! Вот и Катя, как эта несчастная лошадь, будет тащить груз этого омерзительного хамства и нищеты всю жизнь!
Чeрeз год после выхода фильма в CCCР, прошлa пeрвaя прeмьeрa в Лос-Анджелece. Когдa нa экрaне появилась лошадь с бочкой, раздались аплодисменты. После просмотра Данелия спросил сидевшего рядом Рубена Мамуляна (классик американского и мирового кино), мол, чего это все аплодировали. На что прозвучaл отвeт:
- Не думай, что aмeриканцы тaкие тyпые, как пишут ваши газеты. Что тут понимать? Он её замуж позвал. И сразу - лошадь с повозкой. Замужем за ним она и будет как эта лошадь.
Все дни августа 2026
Копии историй
Меняется каждый час по результатам голосования
Так же, как тысячелетний индуистский расизм (брахманизм), с его кастовой системой, или самые свирепые древние, средневековые, либо тоталитарные режимы, сионистский режим создал перегородочное общество, в рамках которого каждая каста (социальная, этническая, политическая, возрастная, гендровая, и т.п. группа) отделена от всех других особой шкалой привилегий, официально разжигаемой ненавистью, и уникальным статусом. Лев ГУНИН Из книги :" ГУЛАГ Палестины"
-----
Я собрал 12 воспоминаний людей уехавших из Израиля в нормальные страны :
1. Когда я дошёл до края после 10 потерянных лет молодости я просто купил билет до Канады и уехал. Жалею лишь о том что потерял в Израиле 10 лет молодости.
2. Я много раз слышал будучи в Израиле, о том, что везде одинаково и, что у нас в Израиле как в Штатах, а может даже лучше... Это не просто бред, а воспаленный корона вирусом ! С западными государствами (США и Канада) вообще сравнение , как бы это сказать помягче, как говно с Киевским тортом, с европейскими ведущими тоже ни о чем, с восточной европой - отставние лет на 50... Честно? - я думаю, что даже Украина со всеми ее революциями и войной по уровню жизни Израиль давно обошла. Какие бы хитрые индикаторы уровня жизни вы не придумывали - основополагающими являются жилье, наличие средств на еду, одежду и первоочередные нужды у слабого слоя населения - ничего этого в Израиле нету и по ходу , не будет. Вся эта страна одна большая авантюра. Я в Израиле получил два высших образования и долго владел довольно большой инженерной конторой - я все двадцать пять лет провертелся там как белка в колесе ни свободного времени, ни жилья нормального, ни средств на какие то свои удовольствия - я был "неудачником". И никак это не связано со мной или с тем что у меня инженерное образоваие. Это связано с сопутствующими обстоятельствами, а именно с государством, заботливую руку которого ты всегда чувствуешь у себя в кармане. Я сейчас живу в Канаде в Манитобе. Условия близки к идельным - есть и время и жилье и нормальная работа и охота и рыбалка и все что угодно. С Израилем никакого сравнения нет.
3. Греция не сильно цивилизованнее Израиля, но в ней нет этой депрессии, этого надрыва, этой повальной быдлятской тупости. В итоге - приятное место. Прожил 10 лет с удовольствием.
4. Есть места на земле, где царит беспросветная тоска, где похоронены совесть и достоинство. Где нет радости, чувства защищённости и уверенности в завтрашнем дне. Где исповедуют культ вуду или другую лютую дичь... Одно из таких мест - Израиль.
5. Сионизм - это жертва. Приезжая в Израиль Вы жертвуете собой и своими детьми на алтаре сионизма. Жить хорошо вам ни кто не даст. Всё государство построенно на том чтоб не дать вам хорошо жить. Если вы вдруг зажили хорошо - значит государство недоработало. За хорошей жизьнью надо ехать куда-то ещё. Жаботинский писал : «нужно сделать всё чтобы новый оле не разбогател и не сбежал» ну и так далее, описываются стратегии государства в отношении новых эмигрантов, как не допустить их бегства из недружелюбной Палестины.
6. В психологи это называется «пирамида Маслоу»... когда приезжаешь из Совка без денег и пытаешься выжить на не очень гостеприимной «святой земле», окружённый странными людьми (которых я в Москве встречал только на рынках) и не менее странными ограничениями (которые умом не понять, даже после «развитого социализма») приходится вжиматься в землю и выживать, как на войне. Потом «выживание» входит в привычку и заменяет нормальную жизнь ... Все население Израиля введено в жуткий и совершенно искусственный стресс. Так легче управлять людьми, а избавится от этого очень трудно ...
7. Израиль - страна третьего мира,13 лет коту под хвост и половина здоровья,сейчас Канада облизывает,Слава Б-гу, что еле вырвался оттуда.
8. В Израиле я пахал как на каторге. Въехал , весил 74 кг. Через год работы плиточником-64кг. Мешок цемента весит 50кг. Клал мешок этот на бедро и весело, с песней поднимался , на 3,,4,или другой этаж. Нам песня строить и жить помогает. Помните? Я скоро осознал, что оказался в нашем родном, еврейском конц. лагере. Да ещё и по собственному желанию. Подобный случай гениально описан в книжке «Короли и капуста» О. Генри. Мне не за что благодарить гос. Израиль. Скорее оно должно бы благодарить меня и моих коллег по работе за почти безвозмездный труд на стройках еврейской страны. Мне повезло и я свалил в на самом деле благодатную страну Канаду. Я работая в Израиле, вскоре понял, ещё чуть-чуть и я инвалид. Мне удалось уехать из страны»текущей молоком и мёдом» это- огромная удача. Годы, проведённые в Израиле, вспоминаю, как кошмарный сон. Мой совет: при малейшей возможности-валите !!!! ВА-ЛИ-ТЕ!!!!!
9. Израиль, как поганый перевалочный пункт, где вы понимаете - на х@ я вышел здесь ? Сравнивать Израиль со Штатами, это как говно💩 с конфеткой.
10. Я прожила в Израиле 28 лет и в возрасте 66 лет покинула эту страну. Сейчас я живу в США и поверьте я чувствую себя счастливым человеком. Поняла что годы жизни в Израиле выброшены из жизни ! Мне жаль людей там, которые живут на уровне выживания. Самые страшные мои годы жизни это Израиль. 28 лет просто в аду. Работа, работа и работа. Жизнь на выживание. Зимой дожди и холод, неотапливаемые квартиры, летом дикая жара. Я не могла представить, что жизнь может быть до такой степени тяжелой! Мне страшно вспоминать!!!
11. Жила и работала в Новой Зеландии. Зарплата в три раза выше, цены в три раза ниже ( чем в Израиле ). Никто никуда не спешит, все дружелюбны и вежливы. Никто не боится за своё будущее. Израиль даже сравнивать с Новой Зеландией нельзя! Израиль-это страна 3 -его мира.
12. Мы уехали с Израильского дурдома где прожили 16-месяцев в аду, и со своими 6-ю детьми домой. Вернулись в Германию-Гамбург, мы рады!... Мои 6-детей превосходно уже живут дома в Германии, и про Израиль вспоминают с отвращением и ужасом. Больше ничем их в Израиль никогда не заманите! Я работал каждый день в Кибуце-Хоф не меньше 12-13-часов в день. После жизни в Германии Израиль всей моей семье показался адом за колючей проволокой. Израиль это просто страшный сон,-кошмар и ужас который с нами приключился в 2012-2014 годах. В течении 16-месяцев-полный негатив.
smetanenko.lvjrnl
-----
Я собрал 12 воспоминаний людей уехавших из Израиля в нормальные страны :
1. Когда я дошёл до края после 10 потерянных лет молодости я просто купил билет до Канады и уехал. Жалею лишь о том что потерял в Израиле 10 лет молодости.
2. Я много раз слышал будучи в Израиле, о том, что везде одинаково и, что у нас в Израиле как в Штатах, а может даже лучше... Это не просто бред, а воспаленный корона вирусом ! С западными государствами (США и Канада) вообще сравнение , как бы это сказать помягче, как говно с Киевским тортом, с европейскими ведущими тоже ни о чем, с восточной европой - отставние лет на 50... Честно? - я думаю, что даже Украина со всеми ее революциями и войной по уровню жизни Израиль давно обошла. Какие бы хитрые индикаторы уровня жизни вы не придумывали - основополагающими являются жилье, наличие средств на еду, одежду и первоочередные нужды у слабого слоя населения - ничего этого в Израиле нету и по ходу , не будет. Вся эта страна одна большая авантюра. Я в Израиле получил два высших образования и долго владел довольно большой инженерной конторой - я все двадцать пять лет провертелся там как белка в колесе ни свободного времени, ни жилья нормального, ни средств на какие то свои удовольствия - я был "неудачником". И никак это не связано со мной или с тем что у меня инженерное образоваие. Это связано с сопутствующими обстоятельствами, а именно с государством, заботливую руку которого ты всегда чувствуешь у себя в кармане. Я сейчас живу в Канаде в Манитобе. Условия близки к идельным - есть и время и жилье и нормальная работа и охота и рыбалка и все что угодно. С Израилем никакого сравнения нет.
3. Греция не сильно цивилизованнее Израиля, но в ней нет этой депрессии, этого надрыва, этой повальной быдлятской тупости. В итоге - приятное место. Прожил 10 лет с удовольствием.
4. Есть места на земле, где царит беспросветная тоска, где похоронены совесть и достоинство. Где нет радости, чувства защищённости и уверенности в завтрашнем дне. Где исповедуют культ вуду или другую лютую дичь... Одно из таких мест - Израиль.
5. Сионизм - это жертва. Приезжая в Израиль Вы жертвуете собой и своими детьми на алтаре сионизма. Жить хорошо вам ни кто не даст. Всё государство построенно на том чтоб не дать вам хорошо жить. Если вы вдруг зажили хорошо - значит государство недоработало. За хорошей жизьнью надо ехать куда-то ещё. Жаботинский писал : «нужно сделать всё чтобы новый оле не разбогател и не сбежал» ну и так далее, описываются стратегии государства в отношении новых эмигрантов, как не допустить их бегства из недружелюбной Палестины.
6. В психологи это называется «пирамида Маслоу»... когда приезжаешь из Совка без денег и пытаешься выжить на не очень гостеприимной «святой земле», окружённый странными людьми (которых я в Москве встречал только на рынках) и не менее странными ограничениями (которые умом не понять, даже после «развитого социализма») приходится вжиматься в землю и выживать, как на войне. Потом «выживание» входит в привычку и заменяет нормальную жизнь ... Все население Израиля введено в жуткий и совершенно искусственный стресс. Так легче управлять людьми, а избавится от этого очень трудно ...
7. Израиль - страна третьего мира,13 лет коту под хвост и половина здоровья,сейчас Канада облизывает,Слава Б-гу, что еле вырвался оттуда.
8. В Израиле я пахал как на каторге. Въехал , весил 74 кг. Через год работы плиточником-64кг. Мешок цемента весит 50кг. Клал мешок этот на бедро и весело, с песней поднимался , на 3,,4,или другой этаж. Нам песня строить и жить помогает. Помните? Я скоро осознал, что оказался в нашем родном, еврейском конц. лагере. Да ещё и по собственному желанию. Подобный случай гениально описан в книжке «Короли и капуста» О. Генри. Мне не за что благодарить гос. Израиль. Скорее оно должно бы благодарить меня и моих коллег по работе за почти безвозмездный труд на стройках еврейской страны. Мне повезло и я свалил в на самом деле благодатную страну Канаду. Я работая в Израиле, вскоре понял, ещё чуть-чуть и я инвалид. Мне удалось уехать из страны»текущей молоком и мёдом» это- огромная удача. Годы, проведённые в Израиле, вспоминаю, как кошмарный сон. Мой совет: при малейшей возможности-валите !!!! ВА-ЛИ-ТЕ!!!!!
9. Израиль, как поганый перевалочный пункт, где вы понимаете - на х@ я вышел здесь ? Сравнивать Израиль со Штатами, это как говно💩 с конфеткой.
10. Я прожила в Израиле 28 лет и в возрасте 66 лет покинула эту страну. Сейчас я живу в США и поверьте я чувствую себя счастливым человеком. Поняла что годы жизни в Израиле выброшены из жизни ! Мне жаль людей там, которые живут на уровне выживания. Самые страшные мои годы жизни это Израиль. 28 лет просто в аду. Работа, работа и работа. Жизнь на выживание. Зимой дожди и холод, неотапливаемые квартиры, летом дикая жара. Я не могла представить, что жизнь может быть до такой степени тяжелой! Мне страшно вспоминать!!!
11. Жила и работала в Новой Зеландии. Зарплата в три раза выше, цены в три раза ниже ( чем в Израиле ). Никто никуда не спешит, все дружелюбны и вежливы. Никто не боится за своё будущее. Израиль даже сравнивать с Новой Зеландией нельзя! Израиль-это страна 3 -его мира.
12. Мы уехали с Израильского дурдома где прожили 16-месяцев в аду, и со своими 6-ю детьми домой. Вернулись в Германию-Гамбург, мы рады!... Мои 6-детей превосходно уже живут дома в Германии, и про Израиль вспоминают с отвращением и ужасом. Больше ничем их в Израиль никогда не заманите! Я работал каждый день в Кибуце-Хоф не меньше 12-13-часов в день. После жизни в Германии Израиль всей моей семье показался адом за колючей проволокой. Израиль это просто страшный сон,-кошмар и ужас который с нами приключился в 2012-2014 годах. В течении 16-месяцев-полный негатив.
smetanenko.lvjrnl
«Несколько лет назад, когда я пела в «ABC», как-то вечером я спустилась в бар, в двух шагах от мюзик-холла, чтобы выпить чашку кофе. Сидя у стойки, я увидела в окно проходившую по улице женщину в плохо сшитом габардиновом пальто. В руках она несла какой-то свёрток. Я бы не обратила на неё внимания, если бы не заметила затравленный взгляд отчаявшегося человека.
Я не двинулась с места, размышляя, что же могло привести её в такое состояние? Вдруг она снова прошла мимо кафе. Она удалялась маленькими, быстрыми шагами. Как будто бежала от чего-то, в руках у неё уже ничего не было. Я выскочила на улицу. Напрягая зрение, прошла по тёмному переулку. В глубине одной подворотни я заметила свёрток. Он лежал в ящике из-под фруктов, а внутри спал, словно ангелочек, новорожденный младенец! Я повернулась и побежала, как сумасшедшая!
Случаю было угодно, чтобы я догнала несчастную. Я схватила её за руку и строго сказала:
«Сейчас же вернитесь за ним. И не стыдно вам!» Она заплакала. «Не зовите полицию… Не зовите, умоляю вас…», — непрерывно повторяла она.
Я отвела её в переулок, положила ей на руки ребёнка и выслушала историю, банальную, конечно. Её соблазнили и бросили, она родила, а семья выкинула её на улицу. Тут в свою очередь заплакала я. Она была так молода. Ей не было ещё девятнадцати лет! Такая худенькая, такая маленькая. Я сказала ей: «Подождите меня здесь». Поднялась в свою уборную, заполнила чек, бегом спустилась вниз и сунула ей в руку.
Я сказала: «Никогда не отчаивайтесь. Если вам что-нибудь понадобится, нажмите звонок у моих дверей. Вам откроют - и мой дом будет вашим».
Я только услышала: «О, мадам! Мадам!»? и она пустилась бежать.
Через два года она мне написала, что вышла замуж. Свою дочь назвала Эдит. В конверте был маленький медальон-амулет с единственным выгравированным словом: «Спасибо».
Этот медальон всегда при мне».
Эдит Пиаф
Я не двинулась с места, размышляя, что же могло привести её в такое состояние? Вдруг она снова прошла мимо кафе. Она удалялась маленькими, быстрыми шагами. Как будто бежала от чего-то, в руках у неё уже ничего не было. Я выскочила на улицу. Напрягая зрение, прошла по тёмному переулку. В глубине одной подворотни я заметила свёрток. Он лежал в ящике из-под фруктов, а внутри спал, словно ангелочек, новорожденный младенец! Я повернулась и побежала, как сумасшедшая!
Случаю было угодно, чтобы я догнала несчастную. Я схватила её за руку и строго сказала:
«Сейчас же вернитесь за ним. И не стыдно вам!» Она заплакала. «Не зовите полицию… Не зовите, умоляю вас…», — непрерывно повторяла она.
Я отвела её в переулок, положила ей на руки ребёнка и выслушала историю, банальную, конечно. Её соблазнили и бросили, она родила, а семья выкинула её на улицу. Тут в свою очередь заплакала я. Она была так молода. Ей не было ещё девятнадцати лет! Такая худенькая, такая маленькая. Я сказала ей: «Подождите меня здесь». Поднялась в свою уборную, заполнила чек, бегом спустилась вниз и сунула ей в руку.
Я сказала: «Никогда не отчаивайтесь. Если вам что-нибудь понадобится, нажмите звонок у моих дверей. Вам откроют - и мой дом будет вашим».
Я только услышала: «О, мадам! Мадам!»? и она пустилась бежать.
Через два года она мне написала, что вышла замуж. Свою дочь назвала Эдит. В конверте был маленький медальон-амулет с единственным выгравированным словом: «Спасибо».
Этот медальон всегда при мне».
Эдит Пиаф
Во мне всегда была какая-то сила, в принципе, я это знал где-то в глубине разума, но понятия не имел, как ей пользоваться, как она называется, и что все это значит. Я также знал, что лучше про это помалкивать, потому что у других людей эта сила отсутствовала напрочь. Я думаю, если бы соседи или родители других детей узнали, меня отправили бы в лабораторию, для опытов. Или в тюрьму.
Я смутно помню, как однажды, мне тогда было годика три или четыре, и это одно из моих ранних воспоминаний... Так вот, я стоял на табуретке у грязного окна и смотрел на улицу. Я мог видеть кусок двора, колоду для рубки дров и курятник, должно быть это происходило все в доме тети Фаи, в деревне. Мы там жили некоторое время после того, как нас бросил отец.
Так вот, я смотрел в окно, а на верхней панели окна жужжали мухи. Звук был очень противный, вгрызался, казалось, в мозг, но так высоко достать их я не мог, даже свернутым в трубочку журналом, чтобы перебить или разогнать. И, не знаю откуда у меня была уверенность, что это сработает, но я откуда-то ЗНАЛ. Я пальцем нарисовал на грязном стекле два треугольника, и нарисовал другую фигуру, специальный круг, чтобы объединить треугольники. Как только я это сделал, как только я замкнул круг, все мухи, четыре или пять, мертвыми попадали на подоконник. Большие, как желейные конфеты-фасолины, черные фасолины со вкусом лакрицы. Я поднял одну за крылышко, рассмотрел, не нашел ничего интересного, бросил на пол и продолжил смотреть в окно.
Что-то подобное и потом случалось время от времени, но не с какой-то целью, не потому, что я захотел, чтобы это произошло. Как-то само по себе... SK (с) MCMXCVII
Я смутно помню, как однажды, мне тогда было годика три или четыре, и это одно из моих ранних воспоминаний... Так вот, я стоял на табуретке у грязного окна и смотрел на улицу. Я мог видеть кусок двора, колоду для рубки дров и курятник, должно быть это происходило все в доме тети Фаи, в деревне. Мы там жили некоторое время после того, как нас бросил отец.
Так вот, я смотрел в окно, а на верхней панели окна жужжали мухи. Звук был очень противный, вгрызался, казалось, в мозг, но так высоко достать их я не мог, даже свернутым в трубочку журналом, чтобы перебить или разогнать. И, не знаю откуда у меня была уверенность, что это сработает, но я откуда-то ЗНАЛ. Я пальцем нарисовал на грязном стекле два треугольника, и нарисовал другую фигуру, специальный круг, чтобы объединить треугольники. Как только я это сделал, как только я замкнул круг, все мухи, четыре или пять, мертвыми попадали на подоконник. Большие, как желейные конфеты-фасолины, черные фасолины со вкусом лакрицы. Я поднял одну за крылышко, рассмотрел, не нашел ничего интересного, бросил на пол и продолжил смотреть в окно.
Что-то подобное и потом случалось время от времени, но не с какой-то целью, не потому, что я захотел, чтобы это произошло. Как-то само по себе... SK (с) MCMXCVII
Не моё.
История finnn о "голом параде" напомнила.
(https://www.anekdot.ru/id/1624535/)
_____
Легенда о морском параде.
И была же, была Великая Империя, алели стяги в громе оркестров, чеканили шаг парадные коробки по брусчатым площадям, и гордость державной мощью вздымалась в гражданах! И под эти торжественные даты Первого Мая и Седьмого Ноября входил в Неву на военно-морской парад праздничный ордер Балтфлота. Боевые корабли, выдраенные до грозного сияния, вставали меж набережных на бочки, расцвечивались гирляндами флагов, и нарядные ленинградцы ходили любоваться этим зрелищем.
Возглавлял морской парад, по традиции, крейсер "Киров". Как любимец города и флагман флота. Флагманом он стал после того, как немцы утопили линкор "Марат", бывший "Двенадцать апостолов". Он вставал на почетном месте, перед Дворцовым мостом, у Адмиралтейства, и всем его было хорошо видно.
Так вот, как-то вскоре после войны, в сорок седьмом году, собираясь уже на парад, крейсер "Киров" напоролся в Финском заливе на невытраленную мину. Мин этих мы там в войну напихали, как клецок, и плавали они еще долго; так что ничего удивительного. Получил он здоровенную дыру в скуле, и его кое-как отволокли в Кронштадт, в док. Сигнальщиков, начальство и всю вахту жестоко вздрючили, а особисты забегали и стали шить дело: чья это диверсия – оставить Ленинград на революционный праздник без любимца флота?
Флотское командование уже ощупывало, на месте ли погоны и головы. Сталин недоверчиво относился к случайностям и недолюбливал их. Пахло крупными оргвыводами.
И последовало естественное решение. У "Кирова" на Балтике был систер-шип, однотипный крейсер "Свердлов". Так пусть "Свердлов" и участвует в параде. Для разнообразия. Политически тоже выдержано – имена равного калибра. Какая, собственно, разница. Как будто так и было задумано.
А "Свердлов" в это время спокойно стоял под Кёнигсбергом, уже переименованном в Калининграде, в ремонте. Машины разобраны, хозяйство раскурочено, ободрано, половина морячков в береговых мастерских, ковыряются себе потихоньку. По субботам в увольнение на танцы ходят. И не ждут от жизни ничего худого.
И тут командир получает шифровку: срочно сниматься и полным ходом идти в Ленинград, с тем чтобы в ночь накануне праздника войти в Неву и занять место во главе парадного ордера. Исполнять.
Командир в панике радирует в Кронштадт: что, как, почему, а где же "Киров"? Вы там партийных деятелей не перепутали? Ответ: не твоё дело. Приказ понятен?
– Так я же в ремонте!!
– Ремонт прервать. После парада вернёшься и доремонтируешься.
– Да крейсер же к чёрту разобран на части!!
– Сколько надо времени, чтоб быстро собраться и выйти?
– Минимум две недели.
– В общем, так. Невыполнение приказа? Погоны жмут, жизнь наскучила? А… Ждём тебя, голубчик.
И начинается дикий хапарай в темпе чечетки. Срочно заводят на место механизмы главных машин. Приклепывают снятые листы обшивки. Командир принимает решение: начинать движение самым малым на одной вспомогательной, ее сейчас кончат приводить в порядок, а уже на ходу, двадцать четыре часа в сутки, силами команды, спешно доделывать все остальное. Всем БЧ через полчаса представить графики завершения работ.
БЧ воют в семьсот глоток, и вой этот вызывает в гавани дрожь и мысль о матросском бунте, именно том самом, бессмысленном и беспощадном: успеть никак невозможно! Командир уведомляет командиров БЧ об ответственности за бунт на борту, и через час получает графики. Согласно тем графикам лап у матроса шесть, и растут они вместо брюха, потому что жрать до Ленинграда будет некогда и нечего, коки и вся камбузная команда тоже будут круглые сутки завершать последствия ремонта. – Отлично; не жрешь – быстрей крутиться будешь.
И тут вспоминают: а красить-то, красить когда?! Ведь ободрано всё до металла!!! Командир – старпому: сука!!! Помполит – боцману: вредим понемногу?.. Боцман: в господа бога морскую мать. – Через час отходим!!! – Боцман: есть.
За пять минут до отхода, командир голос сорвал, вопя по телефонам, является старпом – доклад: задача выполнена. Командир: гигант! как? Помполит: ну то-то же. Старпом: так и так, сводная бригада маляров береговой базы на стенке построена. Пока мы на ходу все доделаем, они все и покрасят, в лучшем виде. Приказ – принимать на борт?
Командир хлопает старпома по плечу, жмёт руку помполиту, утирает лоб рукавом, смотрит на часы и закуривает:
– Машине – готовность к оборотам. Приготовиться к отдаче швартовых. Рабочих – на борт.
Старпом говорит:
– Может быть, взглянете?
– Чего глядеть-то.
А снаружи раздается какой-то странный шум.
Командир смотрит в лицо старпому и выходит на крыло мостика.
Вся команда, побросав, дела, сбилась вдоль борта. Свистит, прыгает и машет руками.
А на стенке колеблется строй малярш. И делает матросикам глазки.
Папироса из командирского рта падает на палубу, плавно кувыркаясь и рассыпая искры, а сам он покачивается и хватается за поручни:
– Эт-то что…
Старпом каменеет лицом и гаркает боцману:
– Это что?!
Боцман рыкает строю:
– Смир-рна! – и, бросив руку к виску, рапортует: – Сводная бригада маляров в составе двухсот человек к ремонту-походу готова!
Малярши смыкают бедра, выпячивают груди, округляют глазки и подтверждают русалочьим хором:
– Ой готова!..
Матросики по борту мечут пену в экстазе и жестами всячески дают понять, что они приветствуют малярную готовность и, со своей стороны, также безмерно готовы.
Командир говорит:
– Ну!.. – и закуривает папиросу не тем концом. – Ну!.. – говорит. – Да!..
Помполит говорит:
– Морально-политическое состояние экипажа! – А у самого зрачки по блюдцу, и плещется в тех блюдцах то, о чем вслух не говорят.
А старпом почему-то изгибается буквой зю, и распрямляться не хочет. И краснеет.
А рация в рубке верещит: "Доложить готовность к отходу!"
– Готовность что надо, – мрачно говорит командир, сжевывая папиросный табак.
А боцман снизу – старорежимным оборотом:
– Прикажете грузить?
Командир машет рукой, как Пугачев виселице, и – обреченно:
– Принять на борт. Построить на полубаке к инструктажу.
И малярши радостной толпой валят по трапу, а морячки беснуются и в воздух чепчики бросают, и загнать их по местам нет никакой возможности.
– Команде по местам стоять!!! – вопит командир. – Отдать носовой!!!
Потому что никакого времени что бы то ни было изменить уже не остается. В качестве альтернативы – исключительно трибунал; а перед такой альтернативой человеку свойственно нервничать.
И раздолбанный крейсер тихо-тихо отваливает от стенки, а малярши выстраиваются на полубаке в четыре шеренги, теснясь выпуклостями, и со смешочками "По порядку номеров – рас-считайсь!" рассчитываются, причем счет никак не сходится, и с четвертого раза их оказывается сто семьдесят две, хотя в первый раз получилось сто девяносто три.
Боцман таращится преданно и предъявляет в доказательство список личного состава на двести персон. Персоны резвятся, и становится их на глазах все меньше, и это удивительное явление не поддается никакому научному истолкованию.
Болельщики счастливо – боцману:
– Да кто ж по головам-то! Весом нетто надо было принимать – без упаковки!
Командир вышагивает – инструктирует кратко:
– Крейсер первого ранга! Дисциплина! Правительственный приказ! – Замедляет шаг: – Как звать? Не ты, вот ты! Назначаешься старшей! Вестовой – препроводить в салон. Боцман! – разбить по командам, назначить ответственных, раздать краску и инструмент, поставить задачи! Через полчаса доложить исполнение – проверю лич-но! Приступать.
И поднимается на мостик.
И под приветственный свист со всех кораблей они медленно ползут к выходу из гавани.
Командир переминается, смотрит на створы, на карту, на часы, и старпому говорит:
– Ну что же, – говорит, – Пётр Николаевич. Вы капитан второго ранга, опыт большой, пора уже и самостоятельно на корабль аттестовываться. Так что давайте, командуйте выход в море. На румбе там восемьдесят шесть, да вы и сами все знаете, ходили. А я пока спущусь вниз: посмотрю лично, что там у нас делается. А то, сами понимаете…
И, манкируя таким образом святой и неотъемлемой обязанностью командиру на входе и выхода из порта присутствовать на мостике лично, он спускается в низы. И больше командира никто нигде не видит.
А старпом смотрит мечтательно в морское пространство, принимает опять позу буквой зю, шепчет что-то беззвучно и звонит второму штурману:
– Поднимитесь-ка, – говорит, – на мостик.
– Ну что, – говорит он ему, – товарищ капитан третьего ранга. Я ухожу скоро на командование, корабль получаю, вот после перехода сразу аттестуюсь. А вам расти тоже пора, засиделись во вторых, а ведь вы как штурман не слабее меня, и командирский навык есть, не отнекивайтесь; грамотный судоводитель, перспективный офицер. Дел у нас сейчас, как вы знаете, невпроворот, и все у старпома на горбу висит, так что примите мое доверие, давайте: из гавани мы уже почти вышли, курс проложен – покомандуйте пару часиков, пока я по хозяйству побегаю, разгону всем дам и хвоста накручу. Тем более, – напоминает со значением, – ситуация на борту, можно сказать, нештатная, тут глаз да глаз нужен.
И с видом сверх меры озабоченного работяги-страдальца старпом покидает мостик; и больше его тоже никто нигде никогда не видит….И вот на третьи сутки командир звонит из своей каюты на мостик: как там дела? где местонахождение, что на траверзе, скоро ли подходим? И с мостика ему никто не отвечает. Он немного удивляется, дует в телефон и звонит в штурманскую рубку. И там ему тоже никто не отвечает. Звонит старпому – молчание. Он в машину звонит! корабль-то на ходу, в иллюминатор видно! А вот вам – из машины тоже никаких признаков жизни.
Командир синеет, звереет и звонит вестового. И – нет же ему вестового!
А из алькова командирского, из койки, с сонной нежностью спрашивают:
– Что ты переживаешь, котик? Что-нибудь случилось?..
Котик издает свирепое рычание, с треском влезает в китель.
– Ко-отик! куда ты? а штаны?..
Командир смотрит в зеркало на помятейшую рожу с черными тенями вокруг глаз и хватается за бритву.
– Да и что ж это ты так переживаешь? – ласково утешает его из простынь наикрасивейшая малярша, и назначенная за свои выдающиеся достоинства старшей и приглашенная, так сказать, по чину. – У вас ведь еще такая уйма народу на корабле, если что вдруг и случилось бы – так найдется кому присмотреть.
Командир в гневе сулит наикрасивейшей малярше то, что она уже и так получила в избытке, и, распространяя свежевыбритое сияние, панику и жажду расправы вплоть до повешения на реях, бежит на мостик.
При виде его полупрозрачная фигура на штурвале издает тихий стон и начинает оседать, цепляясь за рукоятки.
– Вахтенный помощник!!! – гремит командир.
А вот ни фига-то никакого вахтенного помощника. Равно как и прочих. Командир перехватывает штурвал, удерживая крейсер на курсе, а матрос-рулевой, хилый первогодок, норовит провалиться в обморок.
– Доложить!! где!! штурман!! старший!!
А рулевой вытирает слезы и слабо лепечет:
– Товарищ капитан… первого ранга… третьи сутки без смены… не ел… пить… гальюн ведь… заснуть боялся… – и тут же на палубе вырубается: засыпает.
Командир ему твердою рукой – в ухо:
– Стоять! Держать курс! Трибунал! Расстрел! Еще пятнадцать минут! Отпуск! В отпуск поедешь! – И прыгает к телефону.
При слове "отпуск" матрос оживает и встает к штурвалу.
Командир беседует с телефоном. Телефон разговаривать с ним не хочет. Молчит телефон.
Он несется к старпому и дубасит в дверь. Ничего ему дверь на это не отвечает: не открывается. Несется в машину! Задраена машина на все задрайки, и не подает никаких признаков жизни.
Кубрики задраены, башни и снарядные погреба, задраена кают-компания, и даже радиорубка тоже задраена. И задраена дверь этой сволочи помполита. И малым ходом движется по тихой штилевой Балтике эдакий Летучий Голландец "Свердлов", без единого человека где бы то ни было.
И только с мостика душераздирающе стонет рулевой, подвешенный на волоске меж отпуском и трибуналом, истощив все силы за двое суток исполнения долга, в то время как прочие истощили их за тот же период, исполняя удовольствие… Да мечется в лабиринтах броневого корпуса чисто выбритый, осунувшийся и осатаневший командир, матерясь во всех святых и грохоча каблуками и рукоятью пистолета во все люки и переборки. Но никто не откликается на тот стук, словно вымерли потерпевшие бедствие моряки, опоздало спасение, и напрасно старушка ждет сына домой.
В кошмаре и раже командир стал делить количество патронов в обойме на численность экипажа, и получил бесконечно малую дробь, не соответствующую решениям задачи.
Он прет в боевую рубку, и врубает ревун боевой тревоги, и объявляет по громкой трансляции всем стоять по боевому расписанию, настал их последний час. И таким левитановским голосом он это объявляет, что матросик на руле окончательно падает в обморок. Крейсер тихо скатывается в циркуляцию. Команда, очевидно, в свой последний час спешит пожить – не показывается. И только вдруг оживает связь: машина докладывает.
Слабым таким загробным голосом докладывает:
– Товарищ командир… Третьи сутки на вахте… один… Сил нет… прошу помощи…
– Кто в машине?! Где стармех?! Где вахтенный механик?!
– Матрос-моторист Иванов. Все кто где… мне приказали… обещали сменить, значит… если я, то и мне… Что случилось у нас?
– Пожар во втором снарядном погребе!!! – орет командир по трансляции и врубает пожарную тревогу. – Давай, орлы, сейчас на воздух взлетим!!! Пробоина в котельном отделении!!! Водяная тревога!!! Тонем же на хрен!!! – взывает неуставным образом.
И тогда повсюду начинают лязгать задрайки и хлопать люки и двери и раздается истошный женский визг. И на палубу прут изо всех щелей и дыр полуодетые, четвертьодетые и вовсе неодетые малярши и начинают бегать и визжать, а через них валят напролом, застегиваясь на ходу, бодрые матросы – расхватывают багры и огнетушители, раскатывают шланги и брезенты.
– Старпома на мостик!!! – орет командир. – Командиров БЧ на мостик!
И когда они, застегнутые не на те пуговицы и с развязанными шнурками, вскарабкиваются пред его очи, дрожа и потея как от сознания преступной своей греховности, так и от оной греховности последствий…
– Пловучий бордель, – зловеще цедит командир… – А-а-а… из крейсера первого ранга – бардак?.. Что… товарищи офицеры!!! моральный облик!!! несовместимый! из кадров! к трепаной матери! без пенсии! под трибунал! за яйца! – Волчьим оскалом – щелк:
– Штурман!
– Так точно! – хором рубят штурмана.
– Местонахождение! Кто на румбе?!
И дает отбой тревогам:
– Баб – всех – в носовой кубрик! на задрайку! часового! найду где – своей рукой! за борт! расстреляю!
Выясняется, что тем временем на траверзе рядом – Рига. Командир приказывает менять курс на нее и шлепать в Ригу. И через пару часов страшный, как после атомной войны, "Свердлов" своим малым инвалидским ходом вваливается в порт и просит приготовиться к приему двухсот ремонтных рабочих. Командир связывается с военным комендантом – убеждает обеспечить уж их доставку домой, в Кенигсберг. Да нет, дисциплинированные; выполняли срочное задание…
Выполнивших срочное задание малярш снова выстраивают на полубаке, но уже под бдительной охраной, и командир принимается лично пересчитывать их по взлохмаченным головам. Может, если б он их по другим местам считал, то и результат получился бы другой, а так у него получилось девяносто семь.
– Или через пять минут я сосчитаю до двухсот, – говорит обозленный своими арифметическими успехами командир старпому, – или через пять минут на крейсере открывается вакансия старшего помощника. Тебя в школе устному счету не учили? так получишь прокурора в репетиторы.
И бедных малярш, размягченных и осоловевших от военно-морского гостеприимства, извлекают из таких мест корабля, по сравнению с которыми шляпа фокусника – удобное и просторное жилище: из шкапчиков, закутков, рундуков, шлюпочных тентов, вентиляционных шахт, топливных цистерн и водяных емкостей. И через полчаса их сто пятьдесят шесть.
Старпом плачет и клянется верностью присяге.
– Боцман, – осведомляется командир, – ты на Колыме баржой не заведовал? Аттестую!!
И боцман, скрежеща зубами, буквально шкрябкой продирает все закоулки корабля, и малярш набирается сто девяносто три.
– Ладно, хрен с ним, – примирительно останавливает командир, тем более что из недостающих семи одна, самая качественная, спит у него в каюте. – Время не позволяет дольше. Сгружай на фиг, … … …!
"Свердлов" швартуется к стенке, спускает трап, и опечаленные малярши ссыпаются на берег, рассылая воздушные поцелуи и выкрикивая имена и адреса. Вслед за чем крейсер незамедлительно отваливает – продолжать свой многотрудный поход.
Объем незавершенных работ и оставшееся время друг другу соответствует, как комбайн – полевой незабудке. Командир принимает решение сосредоточить все усилия на категорически необходимом. Первое: кончить сборку главной машины, в Неву-то с ее фарватером и течением на вспомогаче не очень зайдешь. И второе: полностью произвести наружную окраску, без чего ужасный внешний вид любимца флота может быть не одобрен командованием.
И вот шлепает крейсер самым малым, а на мачтах, трубах, за бортом болтаются в люльках матросики и спешно шаровой краской накатывают красоту на родной корабль. Весело работают! перемигиваются и кисти роняют.
И кое-как, командир на грани инфаркта, они действительно под обрез успевают, и на исходе предпраздничной ночи проходят Кронштадт, входят на рассвете в Неву, и обнаруживается, что буксиров для их встречи и проводки, конечно, нет. Как обычно на флоте, одной службе не полагается знать планы другой, и коли доподлинно известно, что "Киров" подорвался и в параде не участвует, то с чего бы портовой службе слать ему буксиры. А о геройском подвиге "Свердлова" ее не информировали. И "Свердлов" самостоятельно вползает в Неву, проходит мост лейтенанта Шмидта… а это совсем не так просто – тяжелому крейсеру в реке своим ходом протискиваться к стоянке и вставать на бочки. Течение сильное, фарватер узкий, места мало, осадка приличная – того и гляди сядешь на мель, подразвернет тебя поперек течения, и – сушите весла и сухари, товарищ командир.
И командир, в мокром насквозь кителе, отравленный бессонницей и никотином бесчисленных папирос, заводит-таки крейсер на место! А сверху сигнальщик торжественно поет, что у ступеней Адмиралтейства стоит, судя по вымпелу, катер командующего флотом, и сам командующий, горя наградами и галунами парадной адмиральской формы, наблюдает эволюции своего дубль-флагмана.
"Свердлов" замирает точно в предназначенной ему позиции, напротив Адмиралтейства, и начинает постановку на бочки. И тут до всех доходит, что бочек никаких нет. По той же причине – раз нет "Кирова", значит, не нужны ему здесь и бочки, а насчет приказа "Свердлову" на срочный переход – не портовой службы это собачье дело, им об этом знать раньше времени, вроде, и по штату не полагается. Короче – не к чему швартоваться.
Командир поминает, что покойница-мама еще в детстве не велела ему приближаться к воде. И, естественно, приказывает отдавать носовые якоря. А это маневр не простой: надо зайти выше по течению, до самого Дворцового моста, ставить якоря и тихо сползать вниз по течению, пока якоря возьмутся за грунт, и чтоб точно угадать место, где они уже будут держать. И из-под командирской фуражки валит пар.
А адмиральский катер тем временем, не дожидаясь окончания всех этих пертурбаций, срывается пулей с места, красивой пенной дугой подлетает и притирается к борту, ухарь-баковый придерживает багром, вахтенный горланит:
– Адмиральский трап подать! – и адмиральский трап с четкостью опускается до палубы катера. И адмирал со свитой восходит на крейсер, под полагающиеся ему по должности пять свитков и чеканный рапорт дежурного офицера.
Адмирал следует на мостик, который командир до окончания постановки на якоря покидать не должен, с удовольствием наблюдает за последними распоряжениями, оценивает распаренный вид командира, благосклонно принимает рапорт и жмет руку:
– Молодец! Службу знаешь! Ну что – успел? то-то. Благодарю!
Командир тянется и цветет, и открывает рот, чтоб лихо отрубить: "Служу Советскому Союзу!" Но вместо этих молодецких слов вдруг раздается взрыв отчаянного мата.
Адмирал поднимает брови. Командир глюкает кадыком. Свита изображает скульптурную группу "Адмирал Ушаков приказывает казнить турецкого пашу".
– Кх-м, – говорит адмирал, заминая неловкость; что ж, соленое слово у лихих моряков, да по запарке – ничего… бывает.
– Служу Советскому Союзу, – сообщает, наконец, командир.
– Пришлось попотеть? – поощрительно улыбается адмирал.
И в ответ опять – залп убийственной брани.
Адмирал злобно смотрит на командира. Командир четвертует взглядом старпома. Старпом издает змеиный шип на помполита. У помполита выражение как у палача, да угодившего вдруг на собственную казнь.
Матюги сотрясают воздух вновь, но уже тише. А над рассветной Невой, над водной гладью, меж гранитных набережных и стен пустого города, разносится непотребный звук с замечательной отчетливостью. И эхо поигрывает, как на вокзале.
Адмирал вертит головой, и все вертят, не понимая и желая выяснить, откуда же исходит это кощунственное безобразие.
И обращают внимание, что вниз по течению медленно сплывает какое-то большое белое пятно. А в середине этого пятна иногда появляется маленькая черная точка. И устанавливают такую закономерность, что именно тогда, когда эта точка появляется, возникает очередной букет дикого мата.
– Сигнальщик! – срывается с последней гайки в истерику командир. – Вахтенный!!! Шлюпку! Катер! Определить! Утопить!!!
Шлепают катер, в него прыгает команда, мчатся туда, а с мостика разглядывают в бинокли и обмениваются замечаниями, пари держат.
Катер влетает в это пятно, оказывающееся белой масляной краской. Из краски выныривает голова, разевает пасть и бешено матерится. Булькает, и скрывается обратно.
При следующем появлении голову хватают и тянут. И определяют, что голова принадлежит матросу с крейсера. Причем вытягивается из воды матрос с большим трудом, потому что к ноге у него намертво привязано ведро. Вот это ведро, естественно, тащило его течением на дно. А когда ему удавалось на две секунды вынырнуть, он и вопил, требуя спасения в самых кратких энергических выражениях.
Оказалось, что матрос сидел за бортом верхом на лапе якоря и срочно докрашивал ее острие в белый цвет. И когда якорь отдали, пошел и он. Забыли матроса предупредить, не до того! красить-то его послал один начальник, а командовал отдачей якоря совсем другой. Ведро же ему надежным узлом привязал за ногу боцман, чтоб, сволочь, не утопил казенное имущество ни при каких обстоятельствах.
Командир, пред адмиральским ледяным презрением, из-за такой ерунды обгадилась самая концовка блестящая такой многотрудной операции – хрипом и рыком вздергивает на мостик боцмана:
– А тебе, – отмеряет, – твой матрос?! – десять суток гауптвахты!!
Несчастный боцман тянется по стойке смирно и не может удержаться от непроизвольного, этого извечного вопля:
– За что!.. товарищ командир!
На что следует ядовитый ответ:
– А за несоблюдение техники безопасности. Потому что, согласно правилам техники безопасности, при работе за бортом матрос должен был быть к лапе якоря принайтовлен… надежно… шкер-ти-ком!
© Михаил Иосифович Веллер
История finnn о "голом параде" напомнила.
(https://www.anekdot.ru/id/1624535/)
_____
Легенда о морском параде.
И была же, была Великая Империя, алели стяги в громе оркестров, чеканили шаг парадные коробки по брусчатым площадям, и гордость державной мощью вздымалась в гражданах! И под эти торжественные даты Первого Мая и Седьмого Ноября входил в Неву на военно-морской парад праздничный ордер Балтфлота. Боевые корабли, выдраенные до грозного сияния, вставали меж набережных на бочки, расцвечивались гирляндами флагов, и нарядные ленинградцы ходили любоваться этим зрелищем.
Возглавлял морской парад, по традиции, крейсер "Киров". Как любимец города и флагман флота. Флагманом он стал после того, как немцы утопили линкор "Марат", бывший "Двенадцать апостолов". Он вставал на почетном месте, перед Дворцовым мостом, у Адмиралтейства, и всем его было хорошо видно.
Так вот, как-то вскоре после войны, в сорок седьмом году, собираясь уже на парад, крейсер "Киров" напоролся в Финском заливе на невытраленную мину. Мин этих мы там в войну напихали, как клецок, и плавали они еще долго; так что ничего удивительного. Получил он здоровенную дыру в скуле, и его кое-как отволокли в Кронштадт, в док. Сигнальщиков, начальство и всю вахту жестоко вздрючили, а особисты забегали и стали шить дело: чья это диверсия – оставить Ленинград на революционный праздник без любимца флота?
Флотское командование уже ощупывало, на месте ли погоны и головы. Сталин недоверчиво относился к случайностям и недолюбливал их. Пахло крупными оргвыводами.
И последовало естественное решение. У "Кирова" на Балтике был систер-шип, однотипный крейсер "Свердлов". Так пусть "Свердлов" и участвует в параде. Для разнообразия. Политически тоже выдержано – имена равного калибра. Какая, собственно, разница. Как будто так и было задумано.
А "Свердлов" в это время спокойно стоял под Кёнигсбергом, уже переименованном в Калининграде, в ремонте. Машины разобраны, хозяйство раскурочено, ободрано, половина морячков в береговых мастерских, ковыряются себе потихоньку. По субботам в увольнение на танцы ходят. И не ждут от жизни ничего худого.
И тут командир получает шифровку: срочно сниматься и полным ходом идти в Ленинград, с тем чтобы в ночь накануне праздника войти в Неву и занять место во главе парадного ордера. Исполнять.
Командир в панике радирует в Кронштадт: что, как, почему, а где же "Киров"? Вы там партийных деятелей не перепутали? Ответ: не твоё дело. Приказ понятен?
– Так я же в ремонте!!
– Ремонт прервать. После парада вернёшься и доремонтируешься.
– Да крейсер же к чёрту разобран на части!!
– Сколько надо времени, чтоб быстро собраться и выйти?
– Минимум две недели.
– В общем, так. Невыполнение приказа? Погоны жмут, жизнь наскучила? А… Ждём тебя, голубчик.
И начинается дикий хапарай в темпе чечетки. Срочно заводят на место механизмы главных машин. Приклепывают снятые листы обшивки. Командир принимает решение: начинать движение самым малым на одной вспомогательной, ее сейчас кончат приводить в порядок, а уже на ходу, двадцать четыре часа в сутки, силами команды, спешно доделывать все остальное. Всем БЧ через полчаса представить графики завершения работ.
БЧ воют в семьсот глоток, и вой этот вызывает в гавани дрожь и мысль о матросском бунте, именно том самом, бессмысленном и беспощадном: успеть никак невозможно! Командир уведомляет командиров БЧ об ответственности за бунт на борту, и через час получает графики. Согласно тем графикам лап у матроса шесть, и растут они вместо брюха, потому что жрать до Ленинграда будет некогда и нечего, коки и вся камбузная команда тоже будут круглые сутки завершать последствия ремонта. – Отлично; не жрешь – быстрей крутиться будешь.
И тут вспоминают: а красить-то, красить когда?! Ведь ободрано всё до металла!!! Командир – старпому: сука!!! Помполит – боцману: вредим понемногу?.. Боцман: в господа бога морскую мать. – Через час отходим!!! – Боцман: есть.
За пять минут до отхода, командир голос сорвал, вопя по телефонам, является старпом – доклад: задача выполнена. Командир: гигант! как? Помполит: ну то-то же. Старпом: так и так, сводная бригада маляров береговой базы на стенке построена. Пока мы на ходу все доделаем, они все и покрасят, в лучшем виде. Приказ – принимать на борт?
Командир хлопает старпома по плечу, жмёт руку помполиту, утирает лоб рукавом, смотрит на часы и закуривает:
– Машине – готовность к оборотам. Приготовиться к отдаче швартовых. Рабочих – на борт.
Старпом говорит:
– Может быть, взглянете?
– Чего глядеть-то.
А снаружи раздается какой-то странный шум.
Командир смотрит в лицо старпому и выходит на крыло мостика.
Вся команда, побросав, дела, сбилась вдоль борта. Свистит, прыгает и машет руками.
А на стенке колеблется строй малярш. И делает матросикам глазки.
Папироса из командирского рта падает на палубу, плавно кувыркаясь и рассыпая искры, а сам он покачивается и хватается за поручни:
– Эт-то что…
Старпом каменеет лицом и гаркает боцману:
– Это что?!
Боцман рыкает строю:
– Смир-рна! – и, бросив руку к виску, рапортует: – Сводная бригада маляров в составе двухсот человек к ремонту-походу готова!
Малярши смыкают бедра, выпячивают груди, округляют глазки и подтверждают русалочьим хором:
– Ой готова!..
Матросики по борту мечут пену в экстазе и жестами всячески дают понять, что они приветствуют малярную готовность и, со своей стороны, также безмерно готовы.
Командир говорит:
– Ну!.. – и закуривает папиросу не тем концом. – Ну!.. – говорит. – Да!..
Помполит говорит:
– Морально-политическое состояние экипажа! – А у самого зрачки по блюдцу, и плещется в тех блюдцах то, о чем вслух не говорят.
А старпом почему-то изгибается буквой зю, и распрямляться не хочет. И краснеет.
А рация в рубке верещит: "Доложить готовность к отходу!"
– Готовность что надо, – мрачно говорит командир, сжевывая папиросный табак.
А боцман снизу – старорежимным оборотом:
– Прикажете грузить?
Командир машет рукой, как Пугачев виселице, и – обреченно:
– Принять на борт. Построить на полубаке к инструктажу.
И малярши радостной толпой валят по трапу, а морячки беснуются и в воздух чепчики бросают, и загнать их по местам нет никакой возможности.
– Команде по местам стоять!!! – вопит командир. – Отдать носовой!!!
Потому что никакого времени что бы то ни было изменить уже не остается. В качестве альтернативы – исключительно трибунал; а перед такой альтернативой человеку свойственно нервничать.
И раздолбанный крейсер тихо-тихо отваливает от стенки, а малярши выстраиваются на полубаке в четыре шеренги, теснясь выпуклостями, и со смешочками "По порядку номеров – рас-считайсь!" рассчитываются, причем счет никак не сходится, и с четвертого раза их оказывается сто семьдесят две, хотя в первый раз получилось сто девяносто три.
Боцман таращится преданно и предъявляет в доказательство список личного состава на двести персон. Персоны резвятся, и становится их на глазах все меньше, и это удивительное явление не поддается никакому научному истолкованию.
Болельщики счастливо – боцману:
– Да кто ж по головам-то! Весом нетто надо было принимать – без упаковки!
Командир вышагивает – инструктирует кратко:
– Крейсер первого ранга! Дисциплина! Правительственный приказ! – Замедляет шаг: – Как звать? Не ты, вот ты! Назначаешься старшей! Вестовой – препроводить в салон. Боцман! – разбить по командам, назначить ответственных, раздать краску и инструмент, поставить задачи! Через полчаса доложить исполнение – проверю лич-но! Приступать.
И поднимается на мостик.
И под приветственный свист со всех кораблей они медленно ползут к выходу из гавани.
Командир переминается, смотрит на створы, на карту, на часы, и старпому говорит:
– Ну что же, – говорит, – Пётр Николаевич. Вы капитан второго ранга, опыт большой, пора уже и самостоятельно на корабль аттестовываться. Так что давайте, командуйте выход в море. На румбе там восемьдесят шесть, да вы и сами все знаете, ходили. А я пока спущусь вниз: посмотрю лично, что там у нас делается. А то, сами понимаете…
И, манкируя таким образом святой и неотъемлемой обязанностью командиру на входе и выхода из порта присутствовать на мостике лично, он спускается в низы. И больше командира никто нигде не видит.
А старпом смотрит мечтательно в морское пространство, принимает опять позу буквой зю, шепчет что-то беззвучно и звонит второму штурману:
– Поднимитесь-ка, – говорит, – на мостик.
– Ну что, – говорит он ему, – товарищ капитан третьего ранга. Я ухожу скоро на командование, корабль получаю, вот после перехода сразу аттестуюсь. А вам расти тоже пора, засиделись во вторых, а ведь вы как штурман не слабее меня, и командирский навык есть, не отнекивайтесь; грамотный судоводитель, перспективный офицер. Дел у нас сейчас, как вы знаете, невпроворот, и все у старпома на горбу висит, так что примите мое доверие, давайте: из гавани мы уже почти вышли, курс проложен – покомандуйте пару часиков, пока я по хозяйству побегаю, разгону всем дам и хвоста накручу. Тем более, – напоминает со значением, – ситуация на борту, можно сказать, нештатная, тут глаз да глаз нужен.
И с видом сверх меры озабоченного работяги-страдальца старпом покидает мостик; и больше его тоже никто нигде никогда не видит….И вот на третьи сутки командир звонит из своей каюты на мостик: как там дела? где местонахождение, что на траверзе, скоро ли подходим? И с мостика ему никто не отвечает. Он немного удивляется, дует в телефон и звонит в штурманскую рубку. И там ему тоже никто не отвечает. Звонит старпому – молчание. Он в машину звонит! корабль-то на ходу, в иллюминатор видно! А вот вам – из машины тоже никаких признаков жизни.
Командир синеет, звереет и звонит вестового. И – нет же ему вестового!
А из алькова командирского, из койки, с сонной нежностью спрашивают:
– Что ты переживаешь, котик? Что-нибудь случилось?..
Котик издает свирепое рычание, с треском влезает в китель.
– Ко-отик! куда ты? а штаны?..
Командир смотрит в зеркало на помятейшую рожу с черными тенями вокруг глаз и хватается за бритву.
– Да и что ж это ты так переживаешь? – ласково утешает его из простынь наикрасивейшая малярша, и назначенная за свои выдающиеся достоинства старшей и приглашенная, так сказать, по чину. – У вас ведь еще такая уйма народу на корабле, если что вдруг и случилось бы – так найдется кому присмотреть.
Командир в гневе сулит наикрасивейшей малярше то, что она уже и так получила в избытке, и, распространяя свежевыбритое сияние, панику и жажду расправы вплоть до повешения на реях, бежит на мостик.
При виде его полупрозрачная фигура на штурвале издает тихий стон и начинает оседать, цепляясь за рукоятки.
– Вахтенный помощник!!! – гремит командир.
А вот ни фига-то никакого вахтенного помощника. Равно как и прочих. Командир перехватывает штурвал, удерживая крейсер на курсе, а матрос-рулевой, хилый первогодок, норовит провалиться в обморок.
– Доложить!! где!! штурман!! старший!!
А рулевой вытирает слезы и слабо лепечет:
– Товарищ капитан… первого ранга… третьи сутки без смены… не ел… пить… гальюн ведь… заснуть боялся… – и тут же на палубе вырубается: засыпает.
Командир ему твердою рукой – в ухо:
– Стоять! Держать курс! Трибунал! Расстрел! Еще пятнадцать минут! Отпуск! В отпуск поедешь! – И прыгает к телефону.
При слове "отпуск" матрос оживает и встает к штурвалу.
Командир беседует с телефоном. Телефон разговаривать с ним не хочет. Молчит телефон.
Он несется к старпому и дубасит в дверь. Ничего ему дверь на это не отвечает: не открывается. Несется в машину! Задраена машина на все задрайки, и не подает никаких признаков жизни.
Кубрики задраены, башни и снарядные погреба, задраена кают-компания, и даже радиорубка тоже задраена. И задраена дверь этой сволочи помполита. И малым ходом движется по тихой штилевой Балтике эдакий Летучий Голландец "Свердлов", без единого человека где бы то ни было.
И только с мостика душераздирающе стонет рулевой, подвешенный на волоске меж отпуском и трибуналом, истощив все силы за двое суток исполнения долга, в то время как прочие истощили их за тот же период, исполняя удовольствие… Да мечется в лабиринтах броневого корпуса чисто выбритый, осунувшийся и осатаневший командир, матерясь во всех святых и грохоча каблуками и рукоятью пистолета во все люки и переборки. Но никто не откликается на тот стук, словно вымерли потерпевшие бедствие моряки, опоздало спасение, и напрасно старушка ждет сына домой.
В кошмаре и раже командир стал делить количество патронов в обойме на численность экипажа, и получил бесконечно малую дробь, не соответствующую решениям задачи.
Он прет в боевую рубку, и врубает ревун боевой тревоги, и объявляет по громкой трансляции всем стоять по боевому расписанию, настал их последний час. И таким левитановским голосом он это объявляет, что матросик на руле окончательно падает в обморок. Крейсер тихо скатывается в циркуляцию. Команда, очевидно, в свой последний час спешит пожить – не показывается. И только вдруг оживает связь: машина докладывает.
Слабым таким загробным голосом докладывает:
– Товарищ командир… Третьи сутки на вахте… один… Сил нет… прошу помощи…
– Кто в машине?! Где стармех?! Где вахтенный механик?!
– Матрос-моторист Иванов. Все кто где… мне приказали… обещали сменить, значит… если я, то и мне… Что случилось у нас?
– Пожар во втором снарядном погребе!!! – орет командир по трансляции и врубает пожарную тревогу. – Давай, орлы, сейчас на воздух взлетим!!! Пробоина в котельном отделении!!! Водяная тревога!!! Тонем же на хрен!!! – взывает неуставным образом.
И тогда повсюду начинают лязгать задрайки и хлопать люки и двери и раздается истошный женский визг. И на палубу прут изо всех щелей и дыр полуодетые, четвертьодетые и вовсе неодетые малярши и начинают бегать и визжать, а через них валят напролом, застегиваясь на ходу, бодрые матросы – расхватывают багры и огнетушители, раскатывают шланги и брезенты.
– Старпома на мостик!!! – орет командир. – Командиров БЧ на мостик!
И когда они, застегнутые не на те пуговицы и с развязанными шнурками, вскарабкиваются пред его очи, дрожа и потея как от сознания преступной своей греховности, так и от оной греховности последствий…
– Пловучий бордель, – зловеще цедит командир… – А-а-а… из крейсера первого ранга – бардак?.. Что… товарищи офицеры!!! моральный облик!!! несовместимый! из кадров! к трепаной матери! без пенсии! под трибунал! за яйца! – Волчьим оскалом – щелк:
– Штурман!
– Так точно! – хором рубят штурмана.
– Местонахождение! Кто на румбе?!
И дает отбой тревогам:
– Баб – всех – в носовой кубрик! на задрайку! часового! найду где – своей рукой! за борт! расстреляю!
Выясняется, что тем временем на траверзе рядом – Рига. Командир приказывает менять курс на нее и шлепать в Ригу. И через пару часов страшный, как после атомной войны, "Свердлов" своим малым инвалидским ходом вваливается в порт и просит приготовиться к приему двухсот ремонтных рабочих. Командир связывается с военным комендантом – убеждает обеспечить уж их доставку домой, в Кенигсберг. Да нет, дисциплинированные; выполняли срочное задание…
Выполнивших срочное задание малярш снова выстраивают на полубаке, но уже под бдительной охраной, и командир принимается лично пересчитывать их по взлохмаченным головам. Может, если б он их по другим местам считал, то и результат получился бы другой, а так у него получилось девяносто семь.
– Или через пять минут я сосчитаю до двухсот, – говорит обозленный своими арифметическими успехами командир старпому, – или через пять минут на крейсере открывается вакансия старшего помощника. Тебя в школе устному счету не учили? так получишь прокурора в репетиторы.
И бедных малярш, размягченных и осоловевших от военно-морского гостеприимства, извлекают из таких мест корабля, по сравнению с которыми шляпа фокусника – удобное и просторное жилище: из шкапчиков, закутков, рундуков, шлюпочных тентов, вентиляционных шахт, топливных цистерн и водяных емкостей. И через полчаса их сто пятьдесят шесть.
Старпом плачет и клянется верностью присяге.
– Боцман, – осведомляется командир, – ты на Колыме баржой не заведовал? Аттестую!!
И боцман, скрежеща зубами, буквально шкрябкой продирает все закоулки корабля, и малярш набирается сто девяносто три.
– Ладно, хрен с ним, – примирительно останавливает командир, тем более что из недостающих семи одна, самая качественная, спит у него в каюте. – Время не позволяет дольше. Сгружай на фиг, … … …!
"Свердлов" швартуется к стенке, спускает трап, и опечаленные малярши ссыпаются на берег, рассылая воздушные поцелуи и выкрикивая имена и адреса. Вслед за чем крейсер незамедлительно отваливает – продолжать свой многотрудный поход.
Объем незавершенных работ и оставшееся время друг другу соответствует, как комбайн – полевой незабудке. Командир принимает решение сосредоточить все усилия на категорически необходимом. Первое: кончить сборку главной машины, в Неву-то с ее фарватером и течением на вспомогаче не очень зайдешь. И второе: полностью произвести наружную окраску, без чего ужасный внешний вид любимца флота может быть не одобрен командованием.
И вот шлепает крейсер самым малым, а на мачтах, трубах, за бортом болтаются в люльках матросики и спешно шаровой краской накатывают красоту на родной корабль. Весело работают! перемигиваются и кисти роняют.
И кое-как, командир на грани инфаркта, они действительно под обрез успевают, и на исходе предпраздничной ночи проходят Кронштадт, входят на рассвете в Неву, и обнаруживается, что буксиров для их встречи и проводки, конечно, нет. Как обычно на флоте, одной службе не полагается знать планы другой, и коли доподлинно известно, что "Киров" подорвался и в параде не участвует, то с чего бы портовой службе слать ему буксиры. А о геройском подвиге "Свердлова" ее не информировали. И "Свердлов" самостоятельно вползает в Неву, проходит мост лейтенанта Шмидта… а это совсем не так просто – тяжелому крейсеру в реке своим ходом протискиваться к стоянке и вставать на бочки. Течение сильное, фарватер узкий, места мало, осадка приличная – того и гляди сядешь на мель, подразвернет тебя поперек течения, и – сушите весла и сухари, товарищ командир.
И командир, в мокром насквозь кителе, отравленный бессонницей и никотином бесчисленных папирос, заводит-таки крейсер на место! А сверху сигнальщик торжественно поет, что у ступеней Адмиралтейства стоит, судя по вымпелу, катер командующего флотом, и сам командующий, горя наградами и галунами парадной адмиральской формы, наблюдает эволюции своего дубль-флагмана.
"Свердлов" замирает точно в предназначенной ему позиции, напротив Адмиралтейства, и начинает постановку на бочки. И тут до всех доходит, что бочек никаких нет. По той же причине – раз нет "Кирова", значит, не нужны ему здесь и бочки, а насчет приказа "Свердлову" на срочный переход – не портовой службы это собачье дело, им об этом знать раньше времени, вроде, и по штату не полагается. Короче – не к чему швартоваться.
Командир поминает, что покойница-мама еще в детстве не велела ему приближаться к воде. И, естественно, приказывает отдавать носовые якоря. А это маневр не простой: надо зайти выше по течению, до самого Дворцового моста, ставить якоря и тихо сползать вниз по течению, пока якоря возьмутся за грунт, и чтоб точно угадать место, где они уже будут держать. И из-под командирской фуражки валит пар.
А адмиральский катер тем временем, не дожидаясь окончания всех этих пертурбаций, срывается пулей с места, красивой пенной дугой подлетает и притирается к борту, ухарь-баковый придерживает багром, вахтенный горланит:
– Адмиральский трап подать! – и адмиральский трап с четкостью опускается до палубы катера. И адмирал со свитой восходит на крейсер, под полагающиеся ему по должности пять свитков и чеканный рапорт дежурного офицера.
Адмирал следует на мостик, который командир до окончания постановки на якоря покидать не должен, с удовольствием наблюдает за последними распоряжениями, оценивает распаренный вид командира, благосклонно принимает рапорт и жмет руку:
– Молодец! Службу знаешь! Ну что – успел? то-то. Благодарю!
Командир тянется и цветет, и открывает рот, чтоб лихо отрубить: "Служу Советскому Союзу!" Но вместо этих молодецких слов вдруг раздается взрыв отчаянного мата.
Адмирал поднимает брови. Командир глюкает кадыком. Свита изображает скульптурную группу "Адмирал Ушаков приказывает казнить турецкого пашу".
– Кх-м, – говорит адмирал, заминая неловкость; что ж, соленое слово у лихих моряков, да по запарке – ничего… бывает.
– Служу Советскому Союзу, – сообщает, наконец, командир.
– Пришлось попотеть? – поощрительно улыбается адмирал.
И в ответ опять – залп убийственной брани.
Адмирал злобно смотрит на командира. Командир четвертует взглядом старпома. Старпом издает змеиный шип на помполита. У помполита выражение как у палача, да угодившего вдруг на собственную казнь.
Матюги сотрясают воздух вновь, но уже тише. А над рассветной Невой, над водной гладью, меж гранитных набережных и стен пустого города, разносится непотребный звук с замечательной отчетливостью. И эхо поигрывает, как на вокзале.
Адмирал вертит головой, и все вертят, не понимая и желая выяснить, откуда же исходит это кощунственное безобразие.
И обращают внимание, что вниз по течению медленно сплывает какое-то большое белое пятно. А в середине этого пятна иногда появляется маленькая черная точка. И устанавливают такую закономерность, что именно тогда, когда эта точка появляется, возникает очередной букет дикого мата.
– Сигнальщик! – срывается с последней гайки в истерику командир. – Вахтенный!!! Шлюпку! Катер! Определить! Утопить!!!
Шлепают катер, в него прыгает команда, мчатся туда, а с мостика разглядывают в бинокли и обмениваются замечаниями, пари держат.
Катер влетает в это пятно, оказывающееся белой масляной краской. Из краски выныривает голова, разевает пасть и бешено матерится. Булькает, и скрывается обратно.
При следующем появлении голову хватают и тянут. И определяют, что голова принадлежит матросу с крейсера. Причем вытягивается из воды матрос с большим трудом, потому что к ноге у него намертво привязано ведро. Вот это ведро, естественно, тащило его течением на дно. А когда ему удавалось на две секунды вынырнуть, он и вопил, требуя спасения в самых кратких энергических выражениях.
Оказалось, что матрос сидел за бортом верхом на лапе якоря и срочно докрашивал ее острие в белый цвет. И когда якорь отдали, пошел и он. Забыли матроса предупредить, не до того! красить-то его послал один начальник, а командовал отдачей якоря совсем другой. Ведро же ему надежным узлом привязал за ногу боцман, чтоб, сволочь, не утопил казенное имущество ни при каких обстоятельствах.
Командир, пред адмиральским ледяным презрением, из-за такой ерунды обгадилась самая концовка блестящая такой многотрудной операции – хрипом и рыком вздергивает на мостик боцмана:
– А тебе, – отмеряет, – твой матрос?! – десять суток гауптвахты!!
Несчастный боцман тянется по стойке смирно и не может удержаться от непроизвольного, этого извечного вопля:
– За что!.. товарищ командир!
На что следует ядовитый ответ:
– А за несоблюдение техники безопасности. Потому что, согласно правилам техники безопасности, при работе за бортом матрос должен был быть к лапе якоря принайтовлен… надежно… шкер-ти-ком!
© Михаил Иосифович Веллер
Она, как авторитетно утверждают мои родители и начальники, родилась раньше меня. Правы они или нет, но я знаю только, что я не помню ни одного дня в моей жизни, когда бы я не принадлежал ей и не чувствовал над собой её власти. Она не покидает меня день и ночь; я тоже не выказываю поползновения удрать от неё, — связь, стало быть, крепкая, прочная… Но не завидуйте... Эта трогательная связь не приносит мне ничего, кроме несчастий. Во-первых, моя «она», не отступая от меня день и ночь, не даёт мне заниматься делом. Она мешает мне читать, писать, гулять, наслаждаться природой… Я пишу эти строки, а она толкает меня под локоть и ежесекундно, как древняя Клеопатра не менее древнего Антония, манит меня к ложу. Во-вторых, она разоряет меня, как французская кокотка. За её привязанность я пожертвовал ей всем: карьерой, славой, комфортом… По её милости я хожу раздет, живу в дешёвом номере, питаюсь ерундой, пишу бледными чернилами. Всё, всё пожирает она, ненасытная! Я ненавижу её, презираю… Давно бы пора развестись с ней, но не развёлся я до сих пор не потому, что московские адвокаты берут за развод четыре тысячи… Детей у нас пока нет… Хотите знать её имя? Извольте… Оно поэтично и напоминает Лилю, Лелю, Нелли…
Ее зовут — Лень.
А. Чехов
Ее зовут — Лень.
А. Чехов
А почему Ермолов детей гор невинности лишил?
Чеченцы столетиями жили по совершенно понятной им системе: свой род защищай, за кровь отвечай кровью, врагу не доверяй, за обиду мсти, сильного уважай, слабого рано или поздно кто-нибудь ограбит.
Система, прямо скажем, не швейцарская, но своя, родная, веками обкатанная.
И тут приходит Российская империя.
— Здравствуйте. Теперь мы государство, а вы наши подданные.
— С хуя ли?
— У нас карта есть.
Как изящно и офигительно методом умолчания нам рассказали про «невинность» детей гор в те годы и как их лишил её Ермолов.
А теперь отбросим имперские битвы борьбы бобра сослом (Россия против Бритов) и тупо пройдемся по фактам.
Исторически, в доиндустриальные времена, жители гор всегда были беднее жителей равнин. (Как пример — Северная и Южная Кореи, но можно найти и кучу таких примеров.)
Дети гор жили себе первобытно родо-племенным способом — этакие касатки гор, только с патриархатом. Пасли овец, что-то выращивали, плодились и размножались.
Размножаться им никто не запрещал…
А что происходит с племенем, когда происходит естественный рост населения?
Куда его девать и как кормить, да и гора маленькая, начинаем места всем не хватать.
И что ж в этом случае можно сделать этому племени?
Правильно: идти и грабить жителей равнин, по как там было сказано? — Система, прямо скажем, не швейцарская, но своя, родная, веками обкатанная. Какой то процент абреков сдохнет в рейде а кто то вернется с награбленным.
Те нас тут прям в этой истории заставляют полюбить детей гор и их систему.
А то, что жителям равнин (русским) не нравится, что абреки спускаются с гор, убивают мужиков, насилуют и угоняют в неволю женщин и детей для продажи в рабство и грабят и сжигают построенное, — это русских.
Ну вот в ответ на проблемы жителей равнин и пришли русские с армией и Ермоловым и пушками и попытались вытащить этих аборигенов гор из первобытного общества родоплеменных отношений в цивилизацию. Получилось как получилось ...
То, что я рассказал, очевидно любому, кто прошёл школьную программу истории и владеет логикой.
Но написал я это в основном, чтоб показать, что Ермолов это был детсадовец в школе, где преподавали Бритты.
Есть такой писатель Джек Лондон - я обожал его в 12 лет. У него есть серия таких рассказов - Страшные Соломоновы острова.
И есть там один интересный рассказаз который назвается:
Ату их, ату! https://lib.ru/LONDON/atu.txt
В оригинале Ya!Ya!Ya!
https://www.online-literature.com/london/48/
Там прекрасно показан способ как бритты успокаивали аборигенов на островах, которые ограбили их корабль и благодаря одному выжившему что любил кричать Ату их Ату узнали об этом ограблении.
А вот как выглядела месть:
В тот же полдень к берегу подошли три шлюпки; в них было полным-полно
белых людей, и они высадились в нашей деревне. Они прошли ее из конца в
конец и убивали каждого на своем пути. Они перебили всю птицу и всех
свиней. Те из нас, что спаслись от пуль, сели в челны и укрылись в лагуне.
Отъезжая от берега, мы увидели, что вся деревня в огне. К вечеру нам
повстречалось много челнов из селения Нихи у прохода Нихи, что на
северо-востоке. Это были те, кому, как и нам, удалось спастись: их деревня
была сожжена дотла вторым кораблем, вошедшим в лагуну через
северо-восточный проход Нихи.
Темнота застала нас западнее Паулоо. Здесь в глухую полночь до нас
донесся женский плач, и мы врезались в целую стаю челнов с беглецами из
Паулоо. Это было все, что осталось от людной деревни; теперь там курилось
огромное пожарище, так как в Паулоо тем временем пришла третья шхуна. Как
оказалось, помощник вместе с тремя черными матросами добрался до
Соломоновых островов и рассказал своим братьям, что произошло на Оолонге.
И тогда его братья сказали, что пойдут и накажут нас. Вот они и явились на
трех шхунах, и три наши деревни были стерты с лица земли.
Что же нам было делать? Наутро два корабля, воспользовавшись попутным
ветром, настигли нас посреди лагуны. Дул сильный ветер, и они мчались
прямо на нас, топя на своем пути десятки челнов. Мы бежали от них
врассыпную, как летучая рыба бежит от меч-рыбы, и нас было так много, что
тысячам канаков удалось все же укрыться на окраинных островах.
Но и после этого три корабля продолжали охотиться за ними по всей
лагуне. Ночью мы благополучно прокрались мимо них. И на второй, и на
третий, и на четвертый день шхуны возвращались и гнали нас на другой конец
лагуны. И так день за днем. Мы потеряли счет убитым и уже не вспоминали о
них. Правда, нас было много, а белых мало. Но что могли мы сделать? Я
находился среди тех храбрецов, что собрались в двадцати челнах и были
готовы сложить голову. Мы напали на шхуну, что поменьше. Они убивали нас
без пощады. Они забросали нас динамитными шашками, а когда динамит
кончился, стали поливать кипящей водой. Их ружья ни на минуту не смолкали.
Тех, кто спасся с затонувших лодок и пустился вплавь, они приканчивали в
воде. А помощник опять плясал на палубе рубки и кричал во все горло: "Ату
их, ату!"
Каждый дом на самом крошечном островке был сожжен дотла. Они не
оставили нам ни одной курицы, ни одной свиньи. Все колодцы были забиты
трупами или доверху засыпаны обломками коралла. До прихода трех шхун нас
было на Оолонге двадцать пять тысяч. Сейчас нас пять тысяч, тогда как
после их ухода, как ты увидишь, нас осталось всего три тысячи.
Наконец трем шхунам надоело перегонять нас из конца в конец по всей
лагуне. Они собрались в Нихи, что у северо-восточного прохода, и оттуда
стали теснить нас на запад. Белые спустили девять шлюпок и обшаривали
каждый островок. Они преследовали нас неустанно, день за днем. А едва
наступала ночь, три шхуны и девять шлюпок выстраивались в сторожевую цепь,
которая тянулась через всю лагуну, из края в край, и не давала
проскользнуть ни одному челну.
Это не могло длиться вечно. Ведь лагуна не так уж велика. Все, кто
остался в живых, были вытеснены на западное побережье. Дальше простирался
океан. Десять тысяч канаков усеяло песчаную отмель от входа в лагуну до
прибрежных скал, где пенился прибой. Никто не мог ни прилечь, ни размять
ноги, для этого просто не было места. Мы стояли бедро к бедру, плечо к
плечу. Два дня они продержали нас так, помощник то и дело взбирался на
мачту и, глумясь над нами, оглашал воздух криками: "Ату их, ату!" Мы уже
сожалели, что месяц назад осмелились поднять руку на него и его шхуну. Мы
были голодны и двое суток простояли на ногах. Умирали дети, умирали старые
и слабые и те, кто истекал кровью от ран. Но самое ужасное - не было воды,
чтобы утолить жажду. Два дня сжигало нас солнце и не было тени, чтобы
укрыться. Много мужчин и женщин искали спасения в прохладном океане, и
кипящие буруны выбрасывали на скалы их тела. Новая казнь - нас роями
осаждали мухи. Кое-кто из мужчин пытался вплавь добраться до шхун, но всех
их до одного пристрелили в воде. Те из нас, кто остался жив, горько
сожалели, что напали на трехмачтовое судно, вошедшее в лагуну для ловли
трепангов.
Наутро третьего дня к нам подъехала лодка, в ней сидели три капитана
вместе с помощником. Вооруженные до зубов, они вступили с нами в
переговоры. Они только потому прекратили избиение, объявили капитаны, что
устали нас убивать. А мы уверяли их, что раскаиваемся, никогда мы больше
не поднимем руку на белого человека и в доказательство своей покорности
посыпали голову песком.
Тут наши женщины и дети стали громко вопить, моля дать им воду, и
долгое время ничего нельзя было разобрать. Наконец мы услышали свой
приговор. Нам было приказано нагрузить все три корабля копрой и
трепангами. Мы согласились. Нас мучила жажда, и мужество оставило нас:
теперь мы знали, что в бою канаки сущие дети по сравнению с белыми,
которые сражаются, как дьяволы. А когда переговоры кончились, помощник
встал и, насмехаясь, закричал нам вслед: "Ату их, ату!" После этого мы
сели в лодки и отправились на поиски воды. Проходили недели, а мы все
ловили и сушили трепангов, собирали кокосы и готовили из них копру. День и
ночь дым густой пеленой стлался над всеми островами Оолонга - так искупали
мы свою вину. Ибо в те дни смерти нам каленым железом выжгли в мозгу, что
нельзя поднимать руку на белого человека.
Но вот трюмы шхун наполнились трепангами и копрой, а наши пальмы были
начисто обобраны. И тогда три капитана и помощник снова созвали нас для
важного разговора. Они сказали, что сердце у них радуется, так хорошо
канаки затвердили свой урок, а мы в тысячный раз уверяли их в своем
раскаянии и клялись, что больше это не повторится, и опять посыпали голову
песком. И капитаны сказали, что все это очень хорошо. Но в знак своей
милости они приставят к нам дьявола, дьявола из дьяволов, чтобы было кому
нас остеречь, если мы замыслим зло против белого человека. И тогда
помощник, чтобы поглумиться над нами, еще раз крикнул: "Ату их, ату!"
Шестеро наших, которых мы уже оплакивали, как мертвых, были спущены на
берег, после чего корабли, подняв паруса, ушли к Соломоновым островам.
Шесть высаженных на берег канаков первыми пали жертвой страшного
дьявола, которого приставили к нам капитаны.
- Вас посетила тяжкая болезнь? - перебил я, сразу раскусив, в чем
заключалась хитрость белых.
На борту одной из шхун свирепствовала корь, и пленников умышленно
заразили этой болезнью.
- Да, тяжкая болезнь. Это был могущественный дьявол. Самые древние
старики не слыхали о таком. Мы убили последних жрецов, остававшихся в
живых за то, что они не могли справиться с этим дьяволом. Болезнь что ни
день становилась злее. Я уже говорил, что тогда, на песчаной отмели, бедро
к бедру и плечо к плечу стояли десять тысяч человек. Когда же болезнь ушла
прочь, нас осталось только три тысячи. И так как все кокосы ушли на копру,
в стране начался голод.
- Этот купец, - сказал Отти в заключение, - он кучка навоза, что
валяется на дороге. Он гнилой мясо, черви его кай-кай, он смердит. Он пес,
шелудивый пес, его заедай блохи. Канак, он не бойся купец. Он бойся белый
человек. Он слишком хорошо знай, что значит - убей белый человек.
Шелудивый пес купец, он имей много братья, братья не давай его в обиду,
они сражайся, как дьявол. Канак, он не бойся окаянный купец. Канак
злой-злой, он рад убей купец, но он помни страшный дьявол. Помощник
кричит: "Ату их, ату!", и канак, он не убивай.
Чеченцы столетиями жили по совершенно понятной им системе: свой род защищай, за кровь отвечай кровью, врагу не доверяй, за обиду мсти, сильного уважай, слабого рано или поздно кто-нибудь ограбит.
Система, прямо скажем, не швейцарская, но своя, родная, веками обкатанная.
И тут приходит Российская империя.
— Здравствуйте. Теперь мы государство, а вы наши подданные.
— С хуя ли?
— У нас карта есть.
Как изящно и офигительно методом умолчания нам рассказали про «невинность» детей гор в те годы и как их лишил её Ермолов.
А теперь отбросим имперские битвы борьбы бобра сослом (Россия против Бритов) и тупо пройдемся по фактам.
Исторически, в доиндустриальные времена, жители гор всегда были беднее жителей равнин. (Как пример — Северная и Южная Кореи, но можно найти и кучу таких примеров.)
Дети гор жили себе первобытно родо-племенным способом — этакие касатки гор, только с патриархатом. Пасли овец, что-то выращивали, плодились и размножались.
Размножаться им никто не запрещал…
А что происходит с племенем, когда происходит естественный рост населения?
Куда его девать и как кормить, да и гора маленькая, начинаем места всем не хватать.
И что ж в этом случае можно сделать этому племени?
Правильно: идти и грабить жителей равнин, по как там было сказано? — Система, прямо скажем, не швейцарская, но своя, родная, веками обкатанная. Какой то процент абреков сдохнет в рейде а кто то вернется с награбленным.
Те нас тут прям в этой истории заставляют полюбить детей гор и их систему.
А то, что жителям равнин (русским) не нравится, что абреки спускаются с гор, убивают мужиков, насилуют и угоняют в неволю женщин и детей для продажи в рабство и грабят и сжигают построенное, — это русских.
Ну вот в ответ на проблемы жителей равнин и пришли русские с армией и Ермоловым и пушками и попытались вытащить этих аборигенов гор из первобытного общества родоплеменных отношений в цивилизацию. Получилось как получилось ...
То, что я рассказал, очевидно любому, кто прошёл школьную программу истории и владеет логикой.
Но написал я это в основном, чтоб показать, что Ермолов это был детсадовец в школе, где преподавали Бритты.
Есть такой писатель Джек Лондон - я обожал его в 12 лет. У него есть серия таких рассказов - Страшные Соломоновы острова.
И есть там один интересный рассказаз который назвается:
Ату их, ату! https://lib.ru/LONDON/atu.txt
В оригинале Ya!Ya!Ya!
https://www.online-literature.com/london/48/
Там прекрасно показан способ как бритты успокаивали аборигенов на островах, которые ограбили их корабль и благодаря одному выжившему что любил кричать Ату их Ату узнали об этом ограблении.
А вот как выглядела месть:
В тот же полдень к берегу подошли три шлюпки; в них было полным-полно
белых людей, и они высадились в нашей деревне. Они прошли ее из конца в
конец и убивали каждого на своем пути. Они перебили всю птицу и всех
свиней. Те из нас, что спаслись от пуль, сели в челны и укрылись в лагуне.
Отъезжая от берега, мы увидели, что вся деревня в огне. К вечеру нам
повстречалось много челнов из селения Нихи у прохода Нихи, что на
северо-востоке. Это были те, кому, как и нам, удалось спастись: их деревня
была сожжена дотла вторым кораблем, вошедшим в лагуну через
северо-восточный проход Нихи.
Темнота застала нас западнее Паулоо. Здесь в глухую полночь до нас
донесся женский плач, и мы врезались в целую стаю челнов с беглецами из
Паулоо. Это было все, что осталось от людной деревни; теперь там курилось
огромное пожарище, так как в Паулоо тем временем пришла третья шхуна. Как
оказалось, помощник вместе с тремя черными матросами добрался до
Соломоновых островов и рассказал своим братьям, что произошло на Оолонге.
И тогда его братья сказали, что пойдут и накажут нас. Вот они и явились на
трех шхунах, и три наши деревни были стерты с лица земли.
Что же нам было делать? Наутро два корабля, воспользовавшись попутным
ветром, настигли нас посреди лагуны. Дул сильный ветер, и они мчались
прямо на нас, топя на своем пути десятки челнов. Мы бежали от них
врассыпную, как летучая рыба бежит от меч-рыбы, и нас было так много, что
тысячам канаков удалось все же укрыться на окраинных островах.
Но и после этого три корабля продолжали охотиться за ними по всей
лагуне. Ночью мы благополучно прокрались мимо них. И на второй, и на
третий, и на четвертый день шхуны возвращались и гнали нас на другой конец
лагуны. И так день за днем. Мы потеряли счет убитым и уже не вспоминали о
них. Правда, нас было много, а белых мало. Но что могли мы сделать? Я
находился среди тех храбрецов, что собрались в двадцати челнах и были
готовы сложить голову. Мы напали на шхуну, что поменьше. Они убивали нас
без пощады. Они забросали нас динамитными шашками, а когда динамит
кончился, стали поливать кипящей водой. Их ружья ни на минуту не смолкали.
Тех, кто спасся с затонувших лодок и пустился вплавь, они приканчивали в
воде. А помощник опять плясал на палубе рубки и кричал во все горло: "Ату
их, ату!"
Каждый дом на самом крошечном островке был сожжен дотла. Они не
оставили нам ни одной курицы, ни одной свиньи. Все колодцы были забиты
трупами или доверху засыпаны обломками коралла. До прихода трех шхун нас
было на Оолонге двадцать пять тысяч. Сейчас нас пять тысяч, тогда как
после их ухода, как ты увидишь, нас осталось всего три тысячи.
Наконец трем шхунам надоело перегонять нас из конца в конец по всей
лагуне. Они собрались в Нихи, что у северо-восточного прохода, и оттуда
стали теснить нас на запад. Белые спустили девять шлюпок и обшаривали
каждый островок. Они преследовали нас неустанно, день за днем. А едва
наступала ночь, три шхуны и девять шлюпок выстраивались в сторожевую цепь,
которая тянулась через всю лагуну, из края в край, и не давала
проскользнуть ни одному челну.
Это не могло длиться вечно. Ведь лагуна не так уж велика. Все, кто
остался в живых, были вытеснены на западное побережье. Дальше простирался
океан. Десять тысяч канаков усеяло песчаную отмель от входа в лагуну до
прибрежных скал, где пенился прибой. Никто не мог ни прилечь, ни размять
ноги, для этого просто не было места. Мы стояли бедро к бедру, плечо к
плечу. Два дня они продержали нас так, помощник то и дело взбирался на
мачту и, глумясь над нами, оглашал воздух криками: "Ату их, ату!" Мы уже
сожалели, что месяц назад осмелились поднять руку на него и его шхуну. Мы
были голодны и двое суток простояли на ногах. Умирали дети, умирали старые
и слабые и те, кто истекал кровью от ран. Но самое ужасное - не было воды,
чтобы утолить жажду. Два дня сжигало нас солнце и не было тени, чтобы
укрыться. Много мужчин и женщин искали спасения в прохладном океане, и
кипящие буруны выбрасывали на скалы их тела. Новая казнь - нас роями
осаждали мухи. Кое-кто из мужчин пытался вплавь добраться до шхун, но всех
их до одного пристрелили в воде. Те из нас, кто остался жив, горько
сожалели, что напали на трехмачтовое судно, вошедшее в лагуну для ловли
трепангов.
Наутро третьего дня к нам подъехала лодка, в ней сидели три капитана
вместе с помощником. Вооруженные до зубов, они вступили с нами в
переговоры. Они только потому прекратили избиение, объявили капитаны, что
устали нас убивать. А мы уверяли их, что раскаиваемся, никогда мы больше
не поднимем руку на белого человека и в доказательство своей покорности
посыпали голову песком.
Тут наши женщины и дети стали громко вопить, моля дать им воду, и
долгое время ничего нельзя было разобрать. Наконец мы услышали свой
приговор. Нам было приказано нагрузить все три корабля копрой и
трепангами. Мы согласились. Нас мучила жажда, и мужество оставило нас:
теперь мы знали, что в бою канаки сущие дети по сравнению с белыми,
которые сражаются, как дьяволы. А когда переговоры кончились, помощник
встал и, насмехаясь, закричал нам вслед: "Ату их, ату!" После этого мы
сели в лодки и отправились на поиски воды. Проходили недели, а мы все
ловили и сушили трепангов, собирали кокосы и готовили из них копру. День и
ночь дым густой пеленой стлался над всеми островами Оолонга - так искупали
мы свою вину. Ибо в те дни смерти нам каленым железом выжгли в мозгу, что
нельзя поднимать руку на белого человека.
Но вот трюмы шхун наполнились трепангами и копрой, а наши пальмы были
начисто обобраны. И тогда три капитана и помощник снова созвали нас для
важного разговора. Они сказали, что сердце у них радуется, так хорошо
канаки затвердили свой урок, а мы в тысячный раз уверяли их в своем
раскаянии и клялись, что больше это не повторится, и опять посыпали голову
песком. И капитаны сказали, что все это очень хорошо. Но в знак своей
милости они приставят к нам дьявола, дьявола из дьяволов, чтобы было кому
нас остеречь, если мы замыслим зло против белого человека. И тогда
помощник, чтобы поглумиться над нами, еще раз крикнул: "Ату их, ату!"
Шестеро наших, которых мы уже оплакивали, как мертвых, были спущены на
берег, после чего корабли, подняв паруса, ушли к Соломоновым островам.
Шесть высаженных на берег канаков первыми пали жертвой страшного
дьявола, которого приставили к нам капитаны.
- Вас посетила тяжкая болезнь? - перебил я, сразу раскусив, в чем
заключалась хитрость белых.
На борту одной из шхун свирепствовала корь, и пленников умышленно
заразили этой болезнью.
- Да, тяжкая болезнь. Это был могущественный дьявол. Самые древние
старики не слыхали о таком. Мы убили последних жрецов, остававшихся в
живых за то, что они не могли справиться с этим дьяволом. Болезнь что ни
день становилась злее. Я уже говорил, что тогда, на песчаной отмели, бедро
к бедру и плечо к плечу стояли десять тысяч человек. Когда же болезнь ушла
прочь, нас осталось только три тысячи. И так как все кокосы ушли на копру,
в стране начался голод.
- Этот купец, - сказал Отти в заключение, - он кучка навоза, что
валяется на дороге. Он гнилой мясо, черви его кай-кай, он смердит. Он пес,
шелудивый пес, его заедай блохи. Канак, он не бойся купец. Он бойся белый
человек. Он слишком хорошо знай, что значит - убей белый человек.
Шелудивый пес купец, он имей много братья, братья не давай его в обиду,
они сражайся, как дьявол. Канак, он не бойся окаянный купец. Канак
злой-злой, он рад убей купец, но он помни страшный дьявол. Помощник
кричит: "Ату их, ату!", и канак, он не убивай.
"Не будет у России, и никогда еще не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными!
И пусть не возражают мне, не оспаривают, не кричат на меня, что я преувеличиваю и что я ненавистник славян! Я, напротив, очень люблю славян, но я и защищаться не буду, потому что знаю, что всё точно так именно сбудется, как я говорю, и не по низкому, неблагодарному, будто бы, характеру славян, совсем нет, — у них характер в этом смысле как у всех, — а именно потому, что такие вещи на свете иначе и происходить не могут.
Распространяться не буду, но знаю, что нам отнюдь не надо требовать с славян благодарности, к этому нам надо приготовиться вперед. Начнут же они, по освобождении, свою новую жизнь, повторяю, именно с того, что выпросят себе у Европы, у Англии и Германии, например, ручательство и покровительство их свободе, и хоть в концерте европейских держав будет и Россия, но они именно в защиту от России это и сделают.
Начнут они непременно с того, что внутри себя, если не прямо вслух, объявят себе и убедят себя в том, что России они не обязаны ни малейшею благодарностью, напротив, что от властолюбия России они едва спаслись при заключении мира вмешательством европейского концерта, а не вмешайся Европа, так Россия, отняв их у турок, проглотила бы их тотчас же, «имея в виду расширение границ и основание великой Всеславянской империи на порабощении славян жадному, хитрому и варварскому великорусскому племени»
Долго, о, долго еще они не в состоянии будут признать бескорыстия России и великого, святого, неслыханного в мире поднятия ею знамени величайшей идеи, из тех идей, которыми жив человек и без которых человечество, если эти идеи перестанут жить в нем, — коченеет, калечится и умирает в язвах и в бессилии.
Нынешнюю, например, всенародную русскую войну, всего русского народа, с царем во главе, подъятую против извергов за освобождение несчастных народностей, — эту войну поняли ли наконец славяне теперь, как вы думаете? Но о теперешнем моменте я говорить не стану, к тому же мы еще нужны славянам, мы их освобождаем, но потом, когда освободим и они кое-как устроятся, — признают они эту войну за великий подвиг, предпринятый для освобождения их, решите-ка это?
Да ни за что на свете не признают! Напротив, выставят как политическую, а потом и научную истину, что не будь во все эти сто лет освободительницы-России, так они бы давным-давно сами сумели освободиться от турок, своею доблестью или помощию Европы, которая, опять-таки не будь на свете России, не только бы не имела ничего против их освобождения, но и сама освободила бы их.
Это хитрое учение наверно существует у них уже и теперь, а впоследствии оно неминуемо разовьется у них в научную и политическую аксиому. Мало того, даже о турках станут говорить с большим уважением, чем об России.
Может быть, целое столетие, или еще более, они будут беспрерывно трепетать за свою свободу и бояться властолюбия России; они будут заискивать перед европейскими государствами, будут клеветать на Россию, сплетничать на нее и интриговать против нее.
О, я не говорю про отдельные лица: будут такие, которые поймут, что значила, значит и будет значить Россия для них всегда. Они поймут всё величие и всю святость дела России и великой идеи, знамя которой поставит она в человечестве. Но люди эти, особенно вначале, явятся в таком жалком меньшинстве, что будут подвергаться насмешкам, ненависти и даже политическому гонению.
Особенно приятно будет для освобожденных славян высказывать и трубить на весь свет, что они племена образованные, способные к самой высшей европейской культуре, тогда как Россия — страна варварская, мрачный северный колосс, даже не чистой славянской крови, гонитель и ненавистник европейской цивилизации".
Федор Михайлович, безусловно русский пророк.
__________________________________________________________________
И пусть не возражают мне, не оспаривают, не кричат на меня, что я преувеличиваю и что я ненавистник славян! Я, напротив, очень люблю славян, но я и защищаться не буду, потому что знаю, что всё точно так именно сбудется, как я говорю, и не по низкому, неблагодарному, будто бы, характеру славян, совсем нет, — у них характер в этом смысле как у всех, — а именно потому, что такие вещи на свете иначе и происходить не могут.
Распространяться не буду, но знаю, что нам отнюдь не надо требовать с славян благодарности, к этому нам надо приготовиться вперед. Начнут же они, по освобождении, свою новую жизнь, повторяю, именно с того, что выпросят себе у Европы, у Англии и Германии, например, ручательство и покровительство их свободе, и хоть в концерте европейских держав будет и Россия, но они именно в защиту от России это и сделают.
Начнут они непременно с того, что внутри себя, если не прямо вслух, объявят себе и убедят себя в том, что России они не обязаны ни малейшею благодарностью, напротив, что от властолюбия России они едва спаслись при заключении мира вмешательством европейского концерта, а не вмешайся Европа, так Россия, отняв их у турок, проглотила бы их тотчас же, «имея в виду расширение границ и основание великой Всеславянской империи на порабощении славян жадному, хитрому и варварскому великорусскому племени»
Долго, о, долго еще они не в состоянии будут признать бескорыстия России и великого, святого, неслыханного в мире поднятия ею знамени величайшей идеи, из тех идей, которыми жив человек и без которых человечество, если эти идеи перестанут жить в нем, — коченеет, калечится и умирает в язвах и в бессилии.
Нынешнюю, например, всенародную русскую войну, всего русского народа, с царем во главе, подъятую против извергов за освобождение несчастных народностей, — эту войну поняли ли наконец славяне теперь, как вы думаете? Но о теперешнем моменте я говорить не стану, к тому же мы еще нужны славянам, мы их освобождаем, но потом, когда освободим и они кое-как устроятся, — признают они эту войну за великий подвиг, предпринятый для освобождения их, решите-ка это?
Да ни за что на свете не признают! Напротив, выставят как политическую, а потом и научную истину, что не будь во все эти сто лет освободительницы-России, так они бы давным-давно сами сумели освободиться от турок, своею доблестью или помощию Европы, которая, опять-таки не будь на свете России, не только бы не имела ничего против их освобождения, но и сама освободила бы их.
Это хитрое учение наверно существует у них уже и теперь, а впоследствии оно неминуемо разовьется у них в научную и политическую аксиому. Мало того, даже о турках станут говорить с большим уважением, чем об России.
Может быть, целое столетие, или еще более, они будут беспрерывно трепетать за свою свободу и бояться властолюбия России; они будут заискивать перед европейскими государствами, будут клеветать на Россию, сплетничать на нее и интриговать против нее.
О, я не говорю про отдельные лица: будут такие, которые поймут, что значила, значит и будет значить Россия для них всегда. Они поймут всё величие и всю святость дела России и великой идеи, знамя которой поставит она в человечестве. Но люди эти, особенно вначале, явятся в таком жалком меньшинстве, что будут подвергаться насмешкам, ненависти и даже политическому гонению.
Особенно приятно будет для освобожденных славян высказывать и трубить на весь свет, что они племена образованные, способные к самой высшей европейской культуре, тогда как Россия — страна варварская, мрачный северный колосс, даже не чистой славянской крови, гонитель и ненавистник европейской цивилизации".
Федор Михайлович, безусловно русский пророк.
__________________________________________________________________
«Основная идеология первых двух лет войны в Афганистане строилась на том, что мы якобы выполняем гуманитарную миссию, оказываем гуманитарную поддержку и помощь, строим больницы, детские сады, школы, в том числе преподаем в политехническом институте, университете. Т.е. запрещено было даже упоминать слово «война», хотя в это время она шла вовсю.
Мы снимали исключительно те мероприятия, которые показывали бы мирное сотрудничество СССР с афганским народом. Но в то же время я чувствовал, что что-то происходит.
Однажды в аэропорту я увидел штабеля деревянных ящиков.
Поначалу я решил, что это оружие либо какие-то запчасти. Стояли эти ящики, накрытые маскировочной сеткой, а рядом были солдаты, которые их охраняли.
Я в шутку спросил у офицера, который руководил охраной: «Это что? Запчасти?» На что он ответил с печальной иронией: «Нет, это мясо, которое уже никому не нужно». В этих ящиках были погибшие солдаты, так называемый «Груз 200».
Тогда я впервые почувствовал, что это война...»
Из воспоминаний Вл. Вяткина
Фотограф - Владимир Вяткин
Фото из серии «Слепая Революция. Афганистан»
Мы снимали исключительно те мероприятия, которые показывали бы мирное сотрудничество СССР с афганским народом. Но в то же время я чувствовал, что что-то происходит.
Однажды в аэропорту я увидел штабеля деревянных ящиков.
Поначалу я решил, что это оружие либо какие-то запчасти. Стояли эти ящики, накрытые маскировочной сеткой, а рядом были солдаты, которые их охраняли.
Я в шутку спросил у офицера, который руководил охраной: «Это что? Запчасти?» На что он ответил с печальной иронией: «Нет, это мясо, которое уже никому не нужно». В этих ящиках были погибшие солдаты, так называемый «Груз 200».
Тогда я впервые почувствовал, что это война...»
Из воспоминаний Вл. Вяткина
Фотограф - Владимир Вяткин
Фото из серии «Слепая Революция. Афганистан»
Послать донат автору/рассказчику
(с) Олег Макеев - "Черная Луна"
“Литераторы погубят Россию. Кто не верит, пусть откроет соответствующий том полного собрания сочинений Ленина и посмотрит его анкету. В графе «профессия» вождь мирового пролетариата скромно указал — литератор. Николай Второй в той же графе прямо написал — «хозяин земли русской». И накаркал. Литератор расстрелял императора, отобрал землю и ввел интернационализм.
Сталин умел учиться на чужих ошибках, знал, что от этих инженеров — вредителей человеческих душ вся зараза и идет. По сути своей профессии — идеологические диверсанты они чистой воды. Думают, копаются в архивах, кропают что-то, бумагу переводят, а потом вдруг: «Не могу молчать!» И все, гад, норовит пасть жертвой, на худой конец — подставить просиженный зад под царские розги. Короче, хлопотно с ними. Народ они нервный, легко и много пьющий, капризный, завистливый и склочный. Это гения видно сразу, а с остальными как быть, нельзя же совсем без книг в самой читающей стране! Как ни делил Сталин их на заслуженных и талантливых да ни стравливал первых со вторыми, как ни охаживал кнутом и ни поощрял пряником, но одолеть литераторов не смог, махнул сухой рукой и изрек: «Работайтэ с этыми, у мэня другых нэт». А на нет — и суда нет.”
С судами, действительно, палку старались не перегибать. Зачем делать из рифмоплета великомученика? Кого надо, свои сами харчили, только брызги летели. Так к заслуженным и талантливым прибавлялись запрещенные.
“Не всех власть любила, но всех лелеяла. Потому что нет среды более информационно насыщенной, чем пишущая, танцующая и рисующая братия. На каждый талант приходится по тысяче поклонников. Дружить с «людьми творчества» престижно и милицейскому генералу, и вору в законе, и секретному авиаконструктору, и леснику. Связи в этой среде немыслимые, как лабиринт Минотавра, неизвестно куда выведут. Здесь все всё знают, обо всем имеют мнение и обо всем судят-рядят, особо не таясь. Информации в этом отстойнике души и мыслей — море, черпают из него все спецслужбы, отечественные и импортные. И выходит, что кто не агент, тот невольный информатор. Традиция добрая, стыдиться нечего. Сам Тургенев резидентом русской разведки в Париже трудился, пока «Отцов и детей» сочинял, факт, как говорится, широко известный в узких кругах. А ведь дворянин, и талант несомненный. Что уж тем, кто, кроме подписки о сотрудничестве и пары мелких доносов, ничего путного не написал, рожу кривить?”
“Литераторы погубят Россию. Кто не верит, пусть откроет соответствующий том полного собрания сочинений Ленина и посмотрит его анкету. В графе «профессия» вождь мирового пролетариата скромно указал — литератор. Николай Второй в той же графе прямо написал — «хозяин земли русской». И накаркал. Литератор расстрелял императора, отобрал землю и ввел интернационализм.
Сталин умел учиться на чужих ошибках, знал, что от этих инженеров — вредителей человеческих душ вся зараза и идет. По сути своей профессии — идеологические диверсанты они чистой воды. Думают, копаются в архивах, кропают что-то, бумагу переводят, а потом вдруг: «Не могу молчать!» И все, гад, норовит пасть жертвой, на худой конец — подставить просиженный зад под царские розги. Короче, хлопотно с ними. Народ они нервный, легко и много пьющий, капризный, завистливый и склочный. Это гения видно сразу, а с остальными как быть, нельзя же совсем без книг в самой читающей стране! Как ни делил Сталин их на заслуженных и талантливых да ни стравливал первых со вторыми, как ни охаживал кнутом и ни поощрял пряником, но одолеть литераторов не смог, махнул сухой рукой и изрек: «Работайтэ с этыми, у мэня другых нэт». А на нет — и суда нет.”
С судами, действительно, палку старались не перегибать. Зачем делать из рифмоплета великомученика? Кого надо, свои сами харчили, только брызги летели. Так к заслуженным и талантливым прибавлялись запрещенные.
“Не всех власть любила, но всех лелеяла. Потому что нет среды более информационно насыщенной, чем пишущая, танцующая и рисующая братия. На каждый талант приходится по тысяче поклонников. Дружить с «людьми творчества» престижно и милицейскому генералу, и вору в законе, и секретному авиаконструктору, и леснику. Связи в этой среде немыслимые, как лабиринт Минотавра, неизвестно куда выведут. Здесь все всё знают, обо всем имеют мнение и обо всем судят-рядят, особо не таясь. Информации в этом отстойнике души и мыслей — море, черпают из него все спецслужбы, отечественные и импортные. И выходит, что кто не агент, тот невольный информатор. Традиция добрая, стыдиться нечего. Сам Тургенев резидентом русской разведки в Париже трудился, пока «Отцов и детей» сочинял, факт, как говорится, широко известный в узких кругах. А ведь дворянин, и талант несомненный. Что уж тем, кто, кроме подписки о сотрудничестве и пары мелких доносов, ничего путного не написал, рожу кривить?”
Самый смешной анекдот за 14.09:
Сказала своему, что хочу умереть с ним в один день. Теперь этот идиот не садится ко мне в машину.