В появившуюся на сайте серию “Как я попал в телевизор”.
Я в телевизоре, можно сказать, был прописан с 1994 по 2000 год. Снимался в передаче “Брейн-ринг”, играл в команде, которая становилась чемпионом шесть, что ли, раз. Победы и славу нам обеспечивала всезнающая Ирина Тюрикова и капитан Лёша Коринский, который жал на кнопку быстрее всех, а мы, остальные четверо, по большей части изображали мебель. Иногда на что-нибудь отвечали.
Передача снималась блоками: 30-40 передач за 10 дней, потом перерыв на полгода-год, пока отснятое показывали по телевизору по одному выпуску в неделю. Я на эти 10 дней брал отпуск или договаривался с начальством, что буду работать вечером после съемок. Но снимался брейн-ринг, в отличие от каких-нибудь ток-шоу, в режиме прямого эфира, без всяких постановок или пересъемок, всё по-настоящему.
Зрители болели тоже по-настоящему. В студии Останкино строили трибуны на полторы-две тысячи человек, они были забиты до отказа, орали как на финале ЧМ по футболу, скандировали “Мос-ква!” или “О-дес-са!” (наши главные соперники). Адреналин хлестал как нефть из скважины. Самая эмоционально насыщенная вещь в моей долгой жизни.
Помню момент: в перерыве в курилке стоит группа знатоков, естественно, курят. Рядом курит группа “На-На” в полном составе, они выступали в музыкальной паузе. Забегает толпа детей с блокнотом и ручкой, полностью игнорируют “На-Ну” и бегут к Поташеву за автографами. Лица нанайцев, которые уже приготовились давать отпор наглым деткам, надо было видеть.
Прежде чем перейти к одному запомнившемуся эпизоду, расскажу про операторов, которые это снимали. Главным оператором был Александр Фукс, высокий красавец-брюнет, он был также оператором-постановщиком “Что? Где? Когда?” и других шоу. Реально гений, во время игры он снимал одну из двух играющих команд, но краем глаза видел весь зал, трибуны, и если в дальнем углу происходило что-то интересное, Фукс был уже там.
А вторую команду в это время снимал второй оператор, Станислав Кравинский. Он выглядел не так эффектно, невысокого роста, седой, на съемках ходил в футболке с обрезанными рукавами, и было видно, какие у него широченные плечи и мощные мускулы: еще бы, попробуй потаскай весь день 15-килограммовую ручную камеру, и не только на плече, но иногда и на вытянутых руках, чтобы кадр получился лучше.
Мне Кравинский нравился больше, я считал хорошей приметой, если нашу команду снимал он. Мы на съемках никогда не разговаривали, не до того, но как-то чувствовали друг друга без слов. Если мне выпадало отвечать на вопрос, я инстинктивно делал паузу перед ответом, чтобы он успел взять меня в кадр, и поворачивал микрофон так, чтобы тень не падала на лицо. Если нашу команду снимал Фукс, об этом не надо было думать, было очевидно, что он и так сделает идеальный кадр.
В конце первого сезона мы позорнейшим образом проиграли 6:0 команде из Горловки, даже не попытались ответить ни на один вопрос. Я жутко это переживал, просто как жизненную катастрофу. Сначала переживал лёжа головой на игровом столе, потом уполз куда-то под трибуны, чтобы никого не видеть. Потом приоткрыл один глаз и увидел, что прямо в этот глаз смотрит камера Кравинского.
На следующий день мы собрались, выиграли три игры подряд и стали чемпионами сезона. Как чемпионов нас пригласили на бестрактовую репетицию, то есть на банкет телегруппы. На банкете Кравинский отозвал меня в сторону и сказал тихонько:
– Ты извини, что я вчера так лез с камерой. Работа такая. Так-то я понимаю, что с тобой что-то было не в порядке. Сердце, да?
– Да ну, какое сердце? – ответил я. – Просто психанул из-за проигрыша.
Полгода спустя я покупал овощи на рынке и заметил, что продавщица как-то подозрительно на меня смотрит. На как на покупателя, а как на бездомного котенка или на бедного сиротку с псориазом.
– Хотите, я вам скидку сделаю? – спросила она жалостливо. – Не переживайте вы так, жизнь на этом не кончается, еще выиграете.
Я понял, что накануне в эфир вышла та самая передача с моими трагическими метаниями, гениально снятыми оператором Кравинским.
А еще через несколько лет, в августе 1999-го, мы узнали, что следующий сезон “Брейн-ринга” Кравинский снимать не будет. Он умер от сердечного приступа, совсем молодым, в 54 года. И как-то совсем иначе зазвучал наш единственный короткий разговор. Еще через два года погиб Александр Фукс – разбился, катаясь на квадроцикле. Ему было еще меньше, 53.
Я хотел проиллюстрировать этот текст фотографией Кравинского, перерыл весь интернет и ничего не нашел. Вылезает куча передач, на которых он работал оператором, и ни одного изображения его самого. Про Фукса есть статья в Википедии, несколько интервью, множество фото, а про его менее именитого напарника – ничего, полный ноль. Такое впечатление, что вообще никто в мире, кроме меня, о нём не помнит. А жаль, хороший был человек
Рассказчик: Филимон Пупер
03.09.2026, Свежие анекдоты - основной выпуск
Рокфеллеру понадобилась срочная пересадка сердца.
- Есть, - говорят ему, - отличное сердце для пересадки. Фермер, 25 лет, всю жизнь не пил, не курил, ел здоровую пищу.
- А еще что-нибудь?
- Ну, есть сердце депутата. 60 лет, все вредные привычки в наличии.
- Отлично, давайте второе.
- Но почему???
- Я хочу сердце, которым никогда не пользовались.
- Есть, - говорят ему, - отличное сердце для пересадки. Фермер, 25 лет, всю жизнь не пил, не курил, ел здоровую пищу.
- А еще что-нибудь?
- Ну, есть сердце депутата. 60 лет, все вредные привычки в наличии.
- Отлично, давайте второе.
- Но почему???
- Я хочу сердце, которым никогда не пользовались.
07.10.2026, Новые истории - основной выпуск
Дима Вернер всех нас, кто пишет и читает на этом сайте, чохом записал в русские. Логика у него железная, хрен оспоришь: раз говоришь и думаешь по-русски – никуда не денешься. Исчислен, взвешен и припечатан.
Если судить по языку – верно, я русский. Но по месту рождения – белорус. По паспорту – американец. А по крови – еврей. И что из этого главное? Не буду врать, что я только сейчас об этом задумался. Нет, я знаю ответ с тринадцати лет.
Я тогда познакомился с родственниками из Ленинграда – одиннадцатилетним Володей, с которым моментально подружился не разлей вода, и семнадцатилетней Наташей, в которую моментально влюбился. И потребовал от отца объяснений, кем они нам приходятся.
Отец достал фотоальбомы. Снимков оказалось много, у моего прадеда было два сына – как раз мой дед и дед Володи с Наташей – и шесть дочерей. Большинство сестер деда я знал, они к нам иногда приезжали. Но об одной никогда не слышал. В альбоме нашлись только две тёмные фотографии: на одной молодая женщина и военный, на другой – девочка в смешной беретке.
– Это Виткины, – пояснил отец. – Они погибли во время войны. Виктор на фронте, а Фриду и Рэну убили в гетто. На самом деле у Рэны была еще младшая сестра, но ее фотографии не осталось. Даже имя никто не помнит, вроде Алла, но может и не Алла.
– В гетто – это значит немцы убили, да? Как в Хатыни? Нам рассказывали в школе,что Белоруссии погиб каждый четвертый.
– Не совсем как в Хатыни. Хатынь сожгли, а тысячи других белорусских деревень не тронули. А евреев убили всех, все сто процентов. Остались только те, кто успел эвакуироваться, десятая часть примерно. Мы все – потомки этой десятой части.
– А почему евреев так убивали? За что?
– Ни за что. Просто потому, что евреи.
Эта Рэна страшно запала мне в душу. Формально она мне приходилась двоюродной тетей, но в душе я ее воспринимал как младшую сестру: мне было тринадцать, а ей, когда погибла – одиннадцать. Это если считать, что она дожила до ликвидации Минского гетто в 1943-м. Но могла умереть и раньше, от голода или болезни. Или просто застрелил какой-то проходящий немец или полицай. Это я представлял себе чаще всего: вот она стоит у стены в гетто, в этой беретке, с желтой звездой на этой кофточке, идет мимо такой холеный эсэсовец в черной форме, как в фильмах, достает пистолет и с улыбкой стреляет. Мне это снилось каждую ночь.
Я сейчас отвлекусь ненадолго. Был такой человек – Юлиан Тувим. Вы его знаете по детским стихам про пана Труляляйского и тетю Валю, которая потеряла очки у себя на лбу, но вообще он был такой польский Маяковский. Был страшно популярен в довоенной Варшаве, сочинял всё подряд: стихи, прозу, пьесы, романсы, которые до сих пор поют, скетчи, которые вы видели в “Кабачке 13 стульев”. По критерию Вернера он был стопроцентный поляк: говорил, думал и писал по-польски, вырос в Варшаве, ходил в костел, Польшу любил до беспамятства. Но по крови он был еврей. Никогда об этом не вспоминал, пока Гитлер не напомнил. Тувиму пришлось бежать в Румынию, потом в США. И оттуда он в отчаянии наблюдал, как истребяляют польских евреев.
И был другой человек – Илья Эренбург. Писатель и журналист, советский-пресоветский, получил две Сталинских премии, прославился в 1942 году статьей “Убей немца!”. Тоже, как вы понимаете, русский по Вернеру и еврей по крови. Так вот. Тувим в свой статье высказал одну важную мысль, Эренбург перевел, а я, в свои тринадцать, прочел и запомнил.
Мысль такая. Есть два вида крови – та, которая течет в жилах, и та, которая течет из жил. Первая – удел физиологов, а тот, кто делит людей по этому виду крови и делает из нее какие-то выводы – расист и фашист. А вторая – это то, что делает людей людьми и народ – народом. Тот, кто ее игнорирует – трус и предатель.
То есть на вопрос о том, какая национальность главная и единственная, ответ простой. Та кровь, которая течет из жил. Та, за которую ты готов получить пулю в лоб или хотя бы сапогом по почкам. Да, я знаю, что есть страны, где можно огрести за русский язык или американский паспорт, но туда можно не ехать, я и не собираюсь. А чтобы получить за еврейский нос и еврейское имя, никуда ехать не надо, этого добра всегда хватало и в США, и в России/СССР, и где угодно.
Если вам сейчас рассказывают, что мы в босоногом советском детстве не знали, кто какой национальности – вам врут. Всё мы прекрасно знали. В классном журнале на последней странице была табличка из пяти граф: фамилия, имя, отчество, дата рождения и национальность. И если училка забывала журнал в классе, первым делом лезли смотреть в пятую графу. У большинства там было написано “русский” или “белорус”. У Фельки Гржебицкого и Марека Кучеры – “поляк”. А у меня и Мишки Гохберга – “еврей”. И у Риты Рахлиной – “еврейка”.
Вот Толик Штрукман это обнаружил и немедленно на весь класс объявил, что Рахлина-то, оказывается, жидовка! Жидяра. Жидовочка. Счел это чрезвычайно важной информацией, которую всем надо знать. А может, дело в том, что у него самого, несмотря на подозрительную фамилию, было написано “русский”, и ему надо было показать, что он – не из этих.
Я вообще человек робкий и покладистый, принципов у меня немного. Собственно, один – за слово “жид” бить в морду. Сейчас в виртуальном мире этот принцип соблюсти сложно, а тогда – вот она, морда, чуть подпрыгнул и бей. Это был, кажется, единственный случай за школьные годы, когда не меня били, а я ударил первым. Главное было не думать о том, что получишь в ответ.
Толик бы меня урыл, он был намного сильнее, но ему вежливо объяснили, что не надо. Фелька, Марек, братья Замятины и еще кто-то. В целом у нас были хорошие ребята в классе.
Тут на сайте есть один подзаборный брехун, прикрывающийся чужой еврейской фамилией. Он как-то с ехидной ухмылочкой поинтересовался, чего это евреи гордятся Эйнштейном и Спинозой, но не хотят стыдиться Троцкого и Кагановича. Да, верно, не стыжусь. Они не мой народ – Троцкий, Каганович, и братья Ротенберги, и Владимир Соловьев, и этот самый брехун, и Толик Штрукман. Никакие они не евреи. Но они и не русские, а безродные подонки.
А мой народ – это, да, Эйнштейн и Спиноза. И упомянутые выше Тувим и Эренбург. И Януш Корчак, убитый в Треблинке. И Рэна Виткина, убитая в Минском гетто. И 17-летняя Марина Берковская, убитая в теракте на дискотеке Дольфи. И 12-летняя Лиэль Хецрони, убитая 7 октября в киббуце Беэри. И многие-многие другие. Братья и сестры по той крови, которая течет из жил.
И еще одно. Израильские танкисты, летчики и операторы дронов – это тоже мой народ. И то, что они после 7 октября сняли белые перчатки и без жалости ебут ослоебов во все щели – это... не скажу “хорошо”, ничего хорошего в этом нет, но правильно. Потому что ослоебы – они такие. Как только начинаешь их жалеть, случается 7 октября. Или 11 сентября. Или 22 марта (это, если кто-то забыл, дата теракта в “Крокусе”). А мне хочется, чтобы таких дат в календаре было поменьше. В идеале – чтобы их больше совсем не было.
Комментарии закрываю. Если хотите что-то тявкнуть, в вашем распоряжении весь рунет. А если хотите сказать что-то хорошее, комментируйте другие мои истории.
На фото – Рэна Виткина, Марина Берковская и Лиэль Хецрони.
Если судить по языку – верно, я русский. Но по месту рождения – белорус. По паспорту – американец. А по крови – еврей. И что из этого главное? Не буду врать, что я только сейчас об этом задумался. Нет, я знаю ответ с тринадцати лет.
Я тогда познакомился с родственниками из Ленинграда – одиннадцатилетним Володей, с которым моментально подружился не разлей вода, и семнадцатилетней Наташей, в которую моментально влюбился. И потребовал от отца объяснений, кем они нам приходятся.
Отец достал фотоальбомы. Снимков оказалось много, у моего прадеда было два сына – как раз мой дед и дед Володи с Наташей – и шесть дочерей. Большинство сестер деда я знал, они к нам иногда приезжали. Но об одной никогда не слышал. В альбоме нашлись только две тёмные фотографии: на одной молодая женщина и военный, на другой – девочка в смешной беретке.
– Это Виткины, – пояснил отец. – Они погибли во время войны. Виктор на фронте, а Фриду и Рэну убили в гетто. На самом деле у Рэны была еще младшая сестра, но ее фотографии не осталось. Даже имя никто не помнит, вроде Алла, но может и не Алла.
– В гетто – это значит немцы убили, да? Как в Хатыни? Нам рассказывали в школе,что Белоруссии погиб каждый четвертый.
– Не совсем как в Хатыни. Хатынь сожгли, а тысячи других белорусских деревень не тронули. А евреев убили всех, все сто процентов. Остались только те, кто успел эвакуироваться, десятая часть примерно. Мы все – потомки этой десятой части.
– А почему евреев так убивали? За что?
– Ни за что. Просто потому, что евреи.
Эта Рэна страшно запала мне в душу. Формально она мне приходилась двоюродной тетей, но в душе я ее воспринимал как младшую сестру: мне было тринадцать, а ей, когда погибла – одиннадцать. Это если считать, что она дожила до ликвидации Минского гетто в 1943-м. Но могла умереть и раньше, от голода или болезни. Или просто застрелил какой-то проходящий немец или полицай. Это я представлял себе чаще всего: вот она стоит у стены в гетто, в этой беретке, с желтой звездой на этой кофточке, идет мимо такой холеный эсэсовец в черной форме, как в фильмах, достает пистолет и с улыбкой стреляет. Мне это снилось каждую ночь.
Я сейчас отвлекусь ненадолго. Был такой человек – Юлиан Тувим. Вы его знаете по детским стихам про пана Труляляйского и тетю Валю, которая потеряла очки у себя на лбу, но вообще он был такой польский Маяковский. Был страшно популярен в довоенной Варшаве, сочинял всё подряд: стихи, прозу, пьесы, романсы, которые до сих пор поют, скетчи, которые вы видели в “Кабачке 13 стульев”. По критерию Вернера он был стопроцентный поляк: говорил, думал и писал по-польски, вырос в Варшаве, ходил в костел, Польшу любил до беспамятства. Но по крови он был еврей. Никогда об этом не вспоминал, пока Гитлер не напомнил. Тувиму пришлось бежать в Румынию, потом в США. И оттуда он в отчаянии наблюдал, как истребяляют польских евреев.
И был другой человек – Илья Эренбург. Писатель и журналист, советский-пресоветский, получил две Сталинских премии, прославился в 1942 году статьей “Убей немца!”. Тоже, как вы понимаете, русский по Вернеру и еврей по крови. Так вот. Тувим в свой статье высказал одну важную мысль, Эренбург перевел, а я, в свои тринадцать, прочел и запомнил.
Мысль такая. Есть два вида крови – та, которая течет в жилах, и та, которая течет из жил. Первая – удел физиологов, а тот, кто делит людей по этому виду крови и делает из нее какие-то выводы – расист и фашист. А вторая – это то, что делает людей людьми и народ – народом. Тот, кто ее игнорирует – трус и предатель.
То есть на вопрос о том, какая национальность главная и единственная, ответ простой. Та кровь, которая течет из жил. Та, за которую ты готов получить пулю в лоб или хотя бы сапогом по почкам. Да, я знаю, что есть страны, где можно огрести за русский язык или американский паспорт, но туда можно не ехать, я и не собираюсь. А чтобы получить за еврейский нос и еврейское имя, никуда ехать не надо, этого добра всегда хватало и в США, и в России/СССР, и где угодно.
Если вам сейчас рассказывают, что мы в босоногом советском детстве не знали, кто какой национальности – вам врут. Всё мы прекрасно знали. В классном журнале на последней странице была табличка из пяти граф: фамилия, имя, отчество, дата рождения и национальность. И если училка забывала журнал в классе, первым делом лезли смотреть в пятую графу. У большинства там было написано “русский” или “белорус”. У Фельки Гржебицкого и Марека Кучеры – “поляк”. А у меня и Мишки Гохберга – “еврей”. И у Риты Рахлиной – “еврейка”.
Вот Толик Штрукман это обнаружил и немедленно на весь класс объявил, что Рахлина-то, оказывается, жидовка! Жидяра. Жидовочка. Счел это чрезвычайно важной информацией, которую всем надо знать. А может, дело в том, что у него самого, несмотря на подозрительную фамилию, было написано “русский”, и ему надо было показать, что он – не из этих.
Я вообще человек робкий и покладистый, принципов у меня немного. Собственно, один – за слово “жид” бить в морду. Сейчас в виртуальном мире этот принцип соблюсти сложно, а тогда – вот она, морда, чуть подпрыгнул и бей. Это был, кажется, единственный случай за школьные годы, когда не меня били, а я ударил первым. Главное было не думать о том, что получишь в ответ.
Толик бы меня урыл, он был намного сильнее, но ему вежливо объяснили, что не надо. Фелька, Марек, братья Замятины и еще кто-то. В целом у нас были хорошие ребята в классе.
Тут на сайте есть один подзаборный брехун, прикрывающийся чужой еврейской фамилией. Он как-то с ехидной ухмылочкой поинтересовался, чего это евреи гордятся Эйнштейном и Спинозой, но не хотят стыдиться Троцкого и Кагановича. Да, верно, не стыжусь. Они не мой народ – Троцкий, Каганович, и братья Ротенберги, и Владимир Соловьев, и этот самый брехун, и Толик Штрукман. Никакие они не евреи. Но они и не русские, а безродные подонки.
А мой народ – это, да, Эйнштейн и Спиноза. И упомянутые выше Тувим и Эренбург. И Януш Корчак, убитый в Треблинке. И Рэна Виткина, убитая в Минском гетто. И 17-летняя Марина Берковская, убитая в теракте на дискотеке Дольфи. И 12-летняя Лиэль Хецрони, убитая 7 октября в киббуце Беэри. И многие-многие другие. Братья и сестры по той крови, которая течет из жил.
И еще одно. Израильские танкисты, летчики и операторы дронов – это тоже мой народ. И то, что они после 7 октября сняли белые перчатки и без жалости ебут ослоебов во все щели – это... не скажу “хорошо”, ничего хорошего в этом нет, но правильно. Потому что ослоебы – они такие. Как только начинаешь их жалеть, случается 7 октября. Или 11 сентября. Или 22 марта (это, если кто-то забыл, дата теракта в “Крокусе”). А мне хочется, чтобы таких дат в календаре было поменьше. В идеале – чтобы их больше совсем не было.
Комментарии закрываю. Если хотите что-то тявкнуть, в вашем распоряжении весь рунет. А если хотите сказать что-то хорошее, комментируйте другие мои истории.
На фото – Рэна Виткина, Марина Берковская и Лиэль Хецрони.
Филимон Пупер (504)