Рассказчик: Mghost
05.07.2026, Новые истории - основной выпуск
рассказ не мой
***
Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Но про палубу сторожевого корабля Северного флота в Писании благоразумно умолчено.
(Апокрифическое флотское предание)
Британский математик Джон Литлвуд, человек, несомненно, выдающегося ума и комфортной академической прописки, однажды вывел закон чудес. Согласно его выкладкам, чудо — это событие особой значимости с вероятностью один на миллион. Литлвуд посчитал время бодрствования человека, количество событий в секунду и пришел к выводу: при таком математическом раскладе чудо должно происходить с каждым из нас примерно раз в месяц. Если брать всю жизнь, утверждал британец, шанс один к миллиону — это сущий пустяк.
Читал я эти выкладки много позже, сидя в теплом кресле, и думал: засунуть бы этого Литлвуда в город Полярный образца тысяча девятьсот девяносто второго года. На пирс, где швартуются сторожевые катера охраны водного района. Там бы его математика дала трещину шириной с Марианскую впадину. Потому что в Полярном чудес не было. Чудом там считалось, если на камбузе давали масло, если командир сходил на берег трезвым и если ветер с Баренцева моря не пытался вырвать твою душу через уши. Вероятность этих событий стремилась к отрицательным величинам.
Но однажды чудо к нам все-таки прислали. Прямо с распределителя ПТК. Чудо было невысокого роста, носило шинель, стоящую колом от фабричной пропитки и мороза, имело оттопыренные уши и откликалось на имя матрос Иван Чудов
Эту историю автор услышал в Полярном от матроса того самого корабля, когда рядом у стенки стоял корпус К-407. Полярный тогда был не город, а форма наказания, выданная Северным флотом под видом места службы: ветер, бетон, ржавчина, мокрая шинель и вечное чувство, что Господь сотворил мир, а потом махнул рукой на Кольский полуостров.
Матрос рассказывал про СКР «Задорный» — большой сторожевой корабль проекта 1135 «Буревестник». Красивая серая дура, ощетинившаяся железом, гордостью и корабельным идиотизмом. В бригаде его, конечно, звали «Задротный» — потому что народ у нас всегда сначала крестит, потом уже читает документы.
И вот на этот корабль однажды прибыл матрос Ваня Чудов.
Ваня был из Харькова. Но говорил на таком чистом русском, что любой московский диктор рядом с ним казался уроженцем дизельного отсека. Говорил ясно, мягко, без понтов и без этой интеллигентской плесени, когда человек не мысль выражает, а пытается доказать, что у него дома есть книжная полка.
Главная беда Вани была не в том, что он был слабый. И не в том, что он был глупый. Он как раз глупым не был. Главная беда Вани заключалась в том, что он был искренний.
А искренний человек на боевом корабле Северного флота — это примерно как белая скатерть в машинном отделении. Вроде бы вещь хорошая, даже праздничная, но совершенно непонятно, зачем она здесь и кто её сейчас первым испачкает.
Ваня почему-то верил, что экипаж — это единая семья. Что старшие товарищи существуют для наставления младших, а не для того, чтобы ночью завязывать им рукава морским узлом и наливать в ботинки холодной воды. Он верил в Устав. Не как проверяющий из штаба, который верит в Устав с целью кого-нибудь трахнуть в мозг, а по-настоящему. Как в Псалтирь. Как в таблицу умножения. Как в маму.
Система такого простить не могла.
Сначала его послали за ведром клиренса. Потом — заточить якорь. Потом — узнать у боцмана, где хранится запасной ватерлиний. Ваня ходил, спрашивал, возвращался и спокойно докладывал, что клиренс, по словам механика, в твёрдом виде не выдаётся, якорь по законам физики точить бессмысленно, а ватерлиния, судя по объяснениям боцмана, проходит не на складе, а по корпусу корабля.
Годки задумались.
Потом началась педагогика попроще. Ночью Ване связали робу, в ботинки налили воды, бушлат перед построением спрятали. Обычный молодой матрос после этого должен был материться шёпотом, чистить гальюн и постигать древнюю флотскую мудрость: «Не высовывайся, и, может быть, тебя не заметят».
Но Ваня Чудов пошёл к командиру БЧ.
Не жаловаться. Нет. Это было бы понятно. Стукачей на флоте не любили, но природа их была ясна. Ваня пошёл выяснять моральную природу конфликта.
— Товарищ капитан-лейтенант, разрешите обратиться. Я хотел бы понять, в каком месте нарушил внутреннюю гармонию коллектива.
Командир БЧ-2, человек с печенью, наполовину состоявшей из «шила», а наполовину из ненависти к штабу бригады, посмотрел на мокрые ботинки Вани, на лужу у порога и понял, что мир снова повернулся к нему неуставной частью.
— Пошёл вон отсюда со своей гармонией, пока я тебя к пушке вместо снаряда не привязал.
Ваня кивнул и ушёл.
Но механизм уже заработал.
Спрятали бушлат — Ваня к старпому: мол, утрата казённого имущества снижает личную боеготовность и бросает тень на корабль. Заставили драить палубу зубной щёткой — Ваня к замполиту: каков воспитательный смысл использования предметов личной гигиены не по назначению и есть ли на это методические рекомендации ГлавПУРа?
Офицеры начали бояться его больше, чем проверки из штаба. Потому что проверка из штаба хотя бы враг понятный: приехал, нагадил в душу, выпил у командира и уехал. А Ваня был стихийным бедствием нравственного характера.
Старослужащие решили, что он крыса. Очень хитрая. Глубоко законспирированная. Возможно, засланная особистом.
И вот однажды в душевой его зажали пятеро. Старшина Сидоренко стоял впереди, намотав ремень с латунной бляхой на кулак.
— Ну что, философская падла, достучался? Сейчас мы тебе гармонию по всем чакрам раскидаем.
Ваня стоял голый, худой, белый, с рёбрами, торчащими как шпангоуты у недостроенного катера.
— Я не стучал, товарищ старшина. Я ни разу не назвал вашей и ничьей фамилий. Я просто хотел понять, в чём моя вина. Если я плохой моряк — научите меня. Если я всё делаю по Уставу — зачем вы ломаете порядок?
И тут Сидоренко завис.
Потому что бить наглого можно. Ленивого можно. Борзого можно. Даже стукача можно — это почти санитарная обработка коллектива.
Но бить человека, который голый стоит у кафельной стены и просит научить его правде, было как-то нехорошо. Даже страшно. Как икону пнуть. Или плюнуть в колодец, из которого потом самому пить.
Сидоренко опустил ремень.
— Иди оденься, убогий.
С этого дня Ваню перестали бить.
Не из гуманизма, конечно. Гуманизм на Северном флоте если и водился, то только в консервированном виде и по большим праздникам. Просто все поняли: Ваня — юродивый. А юродивого трогать нельзя. Море потом взыщет.
Зато вскоре выяснилось, что Ваню можно применять.
Например, против интенданта, мичмана Шкуро, начальника продовольствия. Шкуро воровал так широко, что это уже не вызывало возмущения — только профессиональное уважение. Тушёнка, масло, сгущёнка исчезали в его кладовой, как грешники в аду, а в столовой личный состав ел перловку, от которой даже крысы становились философами.
И тогда к Ване подошли.
— Вань, Родина нам по норме мясо выделяет. А в котле — кости и комбижир вместо пятидесяти грамм сливоченого. Это же подрыв боеготовности. Ты бы сходил к мичману. Только по-человечески. Как ты умеешь.
Через десять минут Ваня стоял у провизионки.
— Товарищ мичман, разрешите обратиться. Я изучил нормы продовольственного довольствия. Скажите, по какой объективной причине калорийность пайка не соответствует условиям службы в Заполярье? Если продуктов нет — мы потерпим. Но если они есть, а личный состав их не получает, то возникает подозрение в должностном преступлении. Я хочу разобраться, чтобы не думать о вас плохо,и не докладываь командованию...
Шкуро, державший в руках сумку с тушёнкой, побледнел так, будто перед ним стоял не матрос, а Страшный Суд с зачитанной книжечкой приказов Министра обороны. Он уже был наслышан о праведном Чудов.
С этого дня масло в каше и на столах появилось.Больше. Ровно настолько, чтобы Ваня больше не приходил.
Но настоящее чудо случилось зимой, перед Новым годом.
«Задорный» стоял у пирса в Полярном. Рядом ошвартовался большой противолодочный корабль — здоровая океанская скотина, экипаж которой смотрел на овээровцев как на дворовых собак при породистых волкодавах.
Ваня вынес мусор. На пирсе курили чужие годки.
— Эй, чучело овээровское! Сюда иди!
Ваня подошёл.
— Упал, отжался пятьдесят раз.
— Товарищ матрос, вы не имеете права отдавать мне такой приказ. Мы в равных званиях и из разных экипажей.
Чужой амбал поперхнулся дымом, схватил Ваню за грудки и швырнул в грязный сугроб у кнехта.
На борту «Задорного» это увидел Сидоренко.
Тот самый Сидоренко.
Он выкинул окурок, побледнел и сказал тихо, почти ласково:
— Э. Стоп, скотины! Это наш придурок.
Через несколько секунд с трапа посыпались люди. С монтировками, ключами, в тапках, в шинелях, кто как был. Бежали молча. Не за честь корабля. Не за устав. Не за социалистическое отечество.
За Ваню.
Потому что своего юродивого чужим бить нельзя. Это уже не дедовщина. Это святотатство.
Драка была страшная. Били молча, по-флотски, без художественной самодеятельности. Бэпэкашники были крупнее, их было больше, но овээровцы дрались с таким остервенением, будто защищали последнюю банку сгущёнки от НАТО.
А Ваня бегал между ними, с рассечённой бровью, и кричал:
— Товарищи, рОдные! Прекратите! Мы же один флот!
За что получил ещё раз локтем, упал, поднялся и снова полез разнимать.
Разогнал всех дежурный по бригаде с патрулём.
Вечером в кубрике пахло йодом, спиртом, мокрой шерстью и великим флотским воспитанием. Сидоренко сидел с заплывшим глазом. Звягинцев молча достал бутылку «шила» и поставил на стол.
— Лечитесь, защитники Отечества.
Ваня сидел в углу кубрика. Губа разбита, глаз заплыл, вид мученический, но не обиженный.
Сидоренко налил, выпил, посмотрел на него одним глазом и сказал:
— Ваня, ты, падла, нас бесишь. Мы тебя не любим. От твоей правильности у нормального человека в голове говно закипает. Но если ещё хоть одна сука с другого борта на тебя криво посмотрит — мы им корабль на металлолом разберём. Понял?
Ваня поднял на него свой светлый, совершенно неуместный на Северном флоте глаз.
— Понял, товарищ старшина первой статьи. Спасибо за доверие. Но смею вас заверить, разбирать их крейсер на металлолом нет никакой оперативной необходимости. Пока вы отвлекали их личный состав несанкционированным физическим контактом, я предпринял меры административного реагирования.
В кубрике повисла тяжелая, недобрая тишина. Сидоренко медленно опустил кружку на стол.
— Какие еще меры, Ваня? — настороженно спросил он.
— Видите ли, — Чудов поправил воротник порванной робы, — в ходе инцидента я обратил внимание, что верхний вахтенный у трапа БПК покинул свой пост, чтобы принять участие в драке. Согласно Уставу гарнизонной и караульной службы, оставление боевого поста недопустимо. Как бдительный матрос, я был обязан обеспечить безопасность судна союзных сил. Я поднялся к ним на борт.
У Сидоренко начал мелко дергаться глаз.
— И? — выдохнул старшина.
— На мостике у них также оказалось пусто, — кротко продолжил Ваня. — На столе лежал раскрытый вахтенный журнал, что является грубейшим нарушением режима секретности. Я изъял его для передачи в особый отдел. Далее, на переборке, без надлежащего присмотра висели ключи. Судя по красным биркам, это ключи от арсенала и сейфа с секретной документацией. Во избежание их попадания в руки диверсантов, я реквизировал их тоже.
Ваня расстегнул свой безразмерный бушлат и аккуратно выложил на стол тяжелый, прошитый суровыми нитками вахтенный журнал крейсера первого ранга и гигантскую связку ключей.
Кубрик перестал дышать.
— Затем, — голос Вани звучал так же ровно и умиротворенно, — спустившись в офицерскую кают-компанию, я обнаружил на столе недопитую бутылку коньяка и закуску. Распитие спиртных напитков на борту боевого корабля категорически запрещено. Я конфисковал коньяк, а чтобы предотвратить дальнейшее разложение дисциплины их командного состава, я счел своим долгом скрутить с переборки их корабельные часы и барометр. Они висели криво.
Рядом с журналом легли массивные медные часы и новенький, сияющий барометр.
— Ну и напоследок, — Ваня виновато потупился. — Уходя с их борта, я обратил внимание, что их Военно-морской флаг на флагштоке закреплен с нарушением морской практики и сильно истрепался на ветру. Я снял его, чтобы постирать и зашить дырки. Вот он.
Чудов достал из-за пазухи огромное, сшитое из тяжелого шелка полотнище кормового флага противолодочного крейсера и аккуратно положил его поверх изъятого арсенала.
В тишине было слышно, как в соседнем отсеке гудит трансформатор. Экипаж БЧ-2 смотрел на стол. Они не просто выиграли драку. Благодаря бюрократическому аутизму одного человека, они только что всухую, без единого выстрела захватили флагманский корабль, лишили его секретности, обезоружили командование и спионерили знамя. Это был акт абсолютного, кристально чистого государственного пиратства.
Дверь кубрика скрипнула. На пороге снова стоял капитан-лейтенант Звягинцев. Он пришел за забытой на столе зажигалкой. Офицер окинул взглядом натюрморт на столе: вахтенный журнал, ключи от арсенала, барометр и скомканное знамя крейсера.
Звягинцев долго молчал. Потом он взял со стола открытую бутылку корабельного спирта. Не наливая в кружку, он сделал три долгих, глубоких глотка прямо из горла. Вытер губы рукавом.
— Сидоренко, — хрипло, но удивительно спокойно сказал командир БЧ-2.
— Я! — подскочил старшина.
— Завтра утром мы не будем сдавать это добро в штаб.
— А что мы будем делать, товарищ капитан-лейтенант?
Звягинцев посмотрел на Ваню с выражением глубочайшего мистического трепета.
— На рассвете, — произнес офицер, — мы отправим Чудова к их командиру в качестве парламентера. Будем требовать контрибуцию сгущенкой и тушенкой. А если они откажутся — Ваня пойдет к ним еще раз и по уставу проверит у них исправность чего-нибудь еще. Выдайте этому флибустьеру чистое белье и двойную пайку. И спрячьте флаг, пока нас всех за измену Родине не расстреляли.
С тех пор БПК стоял у пирса тихо, как мышь под веником, а при виде идущего по пирсу сутулого матроса с глазами спаниеля, океанская элита нервно отворачивалась и спешно проверяла пуговицы на бушлатах. Ибо против лома нет приема, а против лома, завернутого в Корабельный устав, бессилен даже весь Северный флот.
Автор Аркадий Авдей.
***
Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Но про палубу сторожевого корабля Северного флота в Писании благоразумно умолчено.
(Апокрифическое флотское предание)
Британский математик Джон Литлвуд, человек, несомненно, выдающегося ума и комфортной академической прописки, однажды вывел закон чудес. Согласно его выкладкам, чудо — это событие особой значимости с вероятностью один на миллион. Литлвуд посчитал время бодрствования человека, количество событий в секунду и пришел к выводу: при таком математическом раскладе чудо должно происходить с каждым из нас примерно раз в месяц. Если брать всю жизнь, утверждал британец, шанс один к миллиону — это сущий пустяк.
Читал я эти выкладки много позже, сидя в теплом кресле, и думал: засунуть бы этого Литлвуда в город Полярный образца тысяча девятьсот девяносто второго года. На пирс, где швартуются сторожевые катера охраны водного района. Там бы его математика дала трещину шириной с Марианскую впадину. Потому что в Полярном чудес не было. Чудом там считалось, если на камбузе давали масло, если командир сходил на берег трезвым и если ветер с Баренцева моря не пытался вырвать твою душу через уши. Вероятность этих событий стремилась к отрицательным величинам.
Но однажды чудо к нам все-таки прислали. Прямо с распределителя ПТК. Чудо было невысокого роста, носило шинель, стоящую колом от фабричной пропитки и мороза, имело оттопыренные уши и откликалось на имя матрос Иван Чудов
Эту историю автор услышал в Полярном от матроса того самого корабля, когда рядом у стенки стоял корпус К-407. Полярный тогда был не город, а форма наказания, выданная Северным флотом под видом места службы: ветер, бетон, ржавчина, мокрая шинель и вечное чувство, что Господь сотворил мир, а потом махнул рукой на Кольский полуостров.
Матрос рассказывал про СКР «Задорный» — большой сторожевой корабль проекта 1135 «Буревестник». Красивая серая дура, ощетинившаяся железом, гордостью и корабельным идиотизмом. В бригаде его, конечно, звали «Задротный» — потому что народ у нас всегда сначала крестит, потом уже читает документы.
И вот на этот корабль однажды прибыл матрос Ваня Чудов.
Ваня был из Харькова. Но говорил на таком чистом русском, что любой московский диктор рядом с ним казался уроженцем дизельного отсека. Говорил ясно, мягко, без понтов и без этой интеллигентской плесени, когда человек не мысль выражает, а пытается доказать, что у него дома есть книжная полка.
Главная беда Вани была не в том, что он был слабый. И не в том, что он был глупый. Он как раз глупым не был. Главная беда Вани заключалась в том, что он был искренний.
А искренний человек на боевом корабле Северного флота — это примерно как белая скатерть в машинном отделении. Вроде бы вещь хорошая, даже праздничная, но совершенно непонятно, зачем она здесь и кто её сейчас первым испачкает.
Ваня почему-то верил, что экипаж — это единая семья. Что старшие товарищи существуют для наставления младших, а не для того, чтобы ночью завязывать им рукава морским узлом и наливать в ботинки холодной воды. Он верил в Устав. Не как проверяющий из штаба, который верит в Устав с целью кого-нибудь трахнуть в мозг, а по-настоящему. Как в Псалтирь. Как в таблицу умножения. Как в маму.
Система такого простить не могла.
Сначала его послали за ведром клиренса. Потом — заточить якорь. Потом — узнать у боцмана, где хранится запасной ватерлиний. Ваня ходил, спрашивал, возвращался и спокойно докладывал, что клиренс, по словам механика, в твёрдом виде не выдаётся, якорь по законам физики точить бессмысленно, а ватерлиния, судя по объяснениям боцмана, проходит не на складе, а по корпусу корабля.
Годки задумались.
Потом началась педагогика попроще. Ночью Ване связали робу, в ботинки налили воды, бушлат перед построением спрятали. Обычный молодой матрос после этого должен был материться шёпотом, чистить гальюн и постигать древнюю флотскую мудрость: «Не высовывайся, и, может быть, тебя не заметят».
Но Ваня Чудов пошёл к командиру БЧ.
Не жаловаться. Нет. Это было бы понятно. Стукачей на флоте не любили, но природа их была ясна. Ваня пошёл выяснять моральную природу конфликта.
— Товарищ капитан-лейтенант, разрешите обратиться. Я хотел бы понять, в каком месте нарушил внутреннюю гармонию коллектива.
Командир БЧ-2, человек с печенью, наполовину состоявшей из «шила», а наполовину из ненависти к штабу бригады, посмотрел на мокрые ботинки Вани, на лужу у порога и понял, что мир снова повернулся к нему неуставной частью.
— Пошёл вон отсюда со своей гармонией, пока я тебя к пушке вместо снаряда не привязал.
Ваня кивнул и ушёл.
Но механизм уже заработал.
Спрятали бушлат — Ваня к старпому: мол, утрата казённого имущества снижает личную боеготовность и бросает тень на корабль. Заставили драить палубу зубной щёткой — Ваня к замполиту: каков воспитательный смысл использования предметов личной гигиены не по назначению и есть ли на это методические рекомендации ГлавПУРа?
Офицеры начали бояться его больше, чем проверки из штаба. Потому что проверка из штаба хотя бы враг понятный: приехал, нагадил в душу, выпил у командира и уехал. А Ваня был стихийным бедствием нравственного характера.
Старослужащие решили, что он крыса. Очень хитрая. Глубоко законспирированная. Возможно, засланная особистом.
И вот однажды в душевой его зажали пятеро. Старшина Сидоренко стоял впереди, намотав ремень с латунной бляхой на кулак.
— Ну что, философская падла, достучался? Сейчас мы тебе гармонию по всем чакрам раскидаем.
Ваня стоял голый, худой, белый, с рёбрами, торчащими как шпангоуты у недостроенного катера.
— Я не стучал, товарищ старшина. Я ни разу не назвал вашей и ничьей фамилий. Я просто хотел понять, в чём моя вина. Если я плохой моряк — научите меня. Если я всё делаю по Уставу — зачем вы ломаете порядок?
И тут Сидоренко завис.
Потому что бить наглого можно. Ленивого можно. Борзого можно. Даже стукача можно — это почти санитарная обработка коллектива.
Но бить человека, который голый стоит у кафельной стены и просит научить его правде, было как-то нехорошо. Даже страшно. Как икону пнуть. Или плюнуть в колодец, из которого потом самому пить.
Сидоренко опустил ремень.
— Иди оденься, убогий.
С этого дня Ваню перестали бить.
Не из гуманизма, конечно. Гуманизм на Северном флоте если и водился, то только в консервированном виде и по большим праздникам. Просто все поняли: Ваня — юродивый. А юродивого трогать нельзя. Море потом взыщет.
Зато вскоре выяснилось, что Ваню можно применять.
Например, против интенданта, мичмана Шкуро, начальника продовольствия. Шкуро воровал так широко, что это уже не вызывало возмущения — только профессиональное уважение. Тушёнка, масло, сгущёнка исчезали в его кладовой, как грешники в аду, а в столовой личный состав ел перловку, от которой даже крысы становились философами.
И тогда к Ване подошли.
— Вань, Родина нам по норме мясо выделяет. А в котле — кости и комбижир вместо пятидесяти грамм сливоченого. Это же подрыв боеготовности. Ты бы сходил к мичману. Только по-человечески. Как ты умеешь.
Через десять минут Ваня стоял у провизионки.
— Товарищ мичман, разрешите обратиться. Я изучил нормы продовольственного довольствия. Скажите, по какой объективной причине калорийность пайка не соответствует условиям службы в Заполярье? Если продуктов нет — мы потерпим. Но если они есть, а личный состав их не получает, то возникает подозрение в должностном преступлении. Я хочу разобраться, чтобы не думать о вас плохо,и не докладываь командованию...
Шкуро, державший в руках сумку с тушёнкой, побледнел так, будто перед ним стоял не матрос, а Страшный Суд с зачитанной книжечкой приказов Министра обороны. Он уже был наслышан о праведном Чудов.
С этого дня масло в каше и на столах появилось.Больше. Ровно настолько, чтобы Ваня больше не приходил.
Но настоящее чудо случилось зимой, перед Новым годом.
«Задорный» стоял у пирса в Полярном. Рядом ошвартовался большой противолодочный корабль — здоровая океанская скотина, экипаж которой смотрел на овээровцев как на дворовых собак при породистых волкодавах.
Ваня вынес мусор. На пирсе курили чужие годки.
— Эй, чучело овээровское! Сюда иди!
Ваня подошёл.
— Упал, отжался пятьдесят раз.
— Товарищ матрос, вы не имеете права отдавать мне такой приказ. Мы в равных званиях и из разных экипажей.
Чужой амбал поперхнулся дымом, схватил Ваню за грудки и швырнул в грязный сугроб у кнехта.
На борту «Задорного» это увидел Сидоренко.
Тот самый Сидоренко.
Он выкинул окурок, побледнел и сказал тихо, почти ласково:
— Э. Стоп, скотины! Это наш придурок.
Через несколько секунд с трапа посыпались люди. С монтировками, ключами, в тапках, в шинелях, кто как был. Бежали молча. Не за честь корабля. Не за устав. Не за социалистическое отечество.
За Ваню.
Потому что своего юродивого чужим бить нельзя. Это уже не дедовщина. Это святотатство.
Драка была страшная. Били молча, по-флотски, без художественной самодеятельности. Бэпэкашники были крупнее, их было больше, но овээровцы дрались с таким остервенением, будто защищали последнюю банку сгущёнки от НАТО.
А Ваня бегал между ними, с рассечённой бровью, и кричал:
— Товарищи, рОдные! Прекратите! Мы же один флот!
За что получил ещё раз локтем, упал, поднялся и снова полез разнимать.
Разогнал всех дежурный по бригаде с патрулём.
Вечером в кубрике пахло йодом, спиртом, мокрой шерстью и великим флотским воспитанием. Сидоренко сидел с заплывшим глазом. Звягинцев молча достал бутылку «шила» и поставил на стол.
— Лечитесь, защитники Отечества.
Ваня сидел в углу кубрика. Губа разбита, глаз заплыл, вид мученический, но не обиженный.
Сидоренко налил, выпил, посмотрел на него одним глазом и сказал:
— Ваня, ты, падла, нас бесишь. Мы тебя не любим. От твоей правильности у нормального человека в голове говно закипает. Но если ещё хоть одна сука с другого борта на тебя криво посмотрит — мы им корабль на металлолом разберём. Понял?
Ваня поднял на него свой светлый, совершенно неуместный на Северном флоте глаз.
— Понял, товарищ старшина первой статьи. Спасибо за доверие. Но смею вас заверить, разбирать их крейсер на металлолом нет никакой оперативной необходимости. Пока вы отвлекали их личный состав несанкционированным физическим контактом, я предпринял меры административного реагирования.
В кубрике повисла тяжелая, недобрая тишина. Сидоренко медленно опустил кружку на стол.
— Какие еще меры, Ваня? — настороженно спросил он.
— Видите ли, — Чудов поправил воротник порванной робы, — в ходе инцидента я обратил внимание, что верхний вахтенный у трапа БПК покинул свой пост, чтобы принять участие в драке. Согласно Уставу гарнизонной и караульной службы, оставление боевого поста недопустимо. Как бдительный матрос, я был обязан обеспечить безопасность судна союзных сил. Я поднялся к ним на борт.
У Сидоренко начал мелко дергаться глаз.
— И? — выдохнул старшина.
— На мостике у них также оказалось пусто, — кротко продолжил Ваня. — На столе лежал раскрытый вахтенный журнал, что является грубейшим нарушением режима секретности. Я изъял его для передачи в особый отдел. Далее, на переборке, без надлежащего присмотра висели ключи. Судя по красным биркам, это ключи от арсенала и сейфа с секретной документацией. Во избежание их попадания в руки диверсантов, я реквизировал их тоже.
Ваня расстегнул свой безразмерный бушлат и аккуратно выложил на стол тяжелый, прошитый суровыми нитками вахтенный журнал крейсера первого ранга и гигантскую связку ключей.
Кубрик перестал дышать.
— Затем, — голос Вани звучал так же ровно и умиротворенно, — спустившись в офицерскую кают-компанию, я обнаружил на столе недопитую бутылку коньяка и закуску. Распитие спиртных напитков на борту боевого корабля категорически запрещено. Я конфисковал коньяк, а чтобы предотвратить дальнейшее разложение дисциплины их командного состава, я счел своим долгом скрутить с переборки их корабельные часы и барометр. Они висели криво.
Рядом с журналом легли массивные медные часы и новенький, сияющий барометр.
— Ну и напоследок, — Ваня виновато потупился. — Уходя с их борта, я обратил внимание, что их Военно-морской флаг на флагштоке закреплен с нарушением морской практики и сильно истрепался на ветру. Я снял его, чтобы постирать и зашить дырки. Вот он.
Чудов достал из-за пазухи огромное, сшитое из тяжелого шелка полотнище кормового флага противолодочного крейсера и аккуратно положил его поверх изъятого арсенала.
В тишине было слышно, как в соседнем отсеке гудит трансформатор. Экипаж БЧ-2 смотрел на стол. Они не просто выиграли драку. Благодаря бюрократическому аутизму одного человека, они только что всухую, без единого выстрела захватили флагманский корабль, лишили его секретности, обезоружили командование и спионерили знамя. Это был акт абсолютного, кристально чистого государственного пиратства.
Дверь кубрика скрипнула. На пороге снова стоял капитан-лейтенант Звягинцев. Он пришел за забытой на столе зажигалкой. Офицер окинул взглядом натюрморт на столе: вахтенный журнал, ключи от арсенала, барометр и скомканное знамя крейсера.
Звягинцев долго молчал. Потом он взял со стола открытую бутылку корабельного спирта. Не наливая в кружку, он сделал три долгих, глубоких глотка прямо из горла. Вытер губы рукавом.
— Сидоренко, — хрипло, но удивительно спокойно сказал командир БЧ-2.
— Я! — подскочил старшина.
— Завтра утром мы не будем сдавать это добро в штаб.
— А что мы будем делать, товарищ капитан-лейтенант?
Звягинцев посмотрел на Ваню с выражением глубочайшего мистического трепета.
— На рассвете, — произнес офицер, — мы отправим Чудова к их командиру в качестве парламентера. Будем требовать контрибуцию сгущенкой и тушенкой. А если они откажутся — Ваня пойдет к ним еще раз и по уставу проверит у них исправность чего-нибудь еще. Выдайте этому флибустьеру чистое белье и двойную пайку. И спрячьте флаг, пока нас всех за измену Родине не расстреляли.
С тех пор БПК стоял у пирса тихо, как мышь под веником, а при виде идущего по пирсу сутулого матроса с глазами спаниеля, океанская элита нервно отворачивалась и спешно проверяла пуговицы на бушлатах. Ибо против лома нет приема, а против лома, завернутого в Корабельный устав, бессилен даже весь Северный флот.
Автор Аркадий Авдей.
29.03.2026, Остальные новые анекдоты
Почему, когда мы продаём машину дороже, чем купили, то должны заплатить налог, а когда дешевле, то государство не возвращает нам утильсбор, НДС и пошлину?
03.10.2026, Остальные новые анекдоты
Выражение «Вор в законе» сегодня заиграло новыми красками.
Теперь это статус не преступника, а государственного человека, защищаемого законом от податного населения...
Теперь это статус не преступника, а государственного человека, защищаемого законом от податного населения...
03.12.2025, Свежие анекдоты - основной выпуск
Начал встречаться с девушкой. На одном из свиданий она сказала, что её парень должен зарабатывать не менее 500 тысяч рублей в месяц. Ответил, что у меня двадцатки не хватает. Она немного подумала и была готова пойти на уступки, дать небольшую скидку. Но я уже перехотел встречаться с человеком, который ради 20 тыр готов поступиться своими моральными принципами.
текст удалён
24.09.2026, Новые истории - основной выпуск
Не моё...
Было это лет 15 назад. Проходил стажировку на наладчика ЧПУ. Подошёл какой-то дедок. Поинтересовался как мне тут нравится, планирую ли остаться.
Завод был шикарный, о чём я и сказал. Заодно угостил дедка чаем с печеньем. Это был директор.
Случай второй. Я уже опытный наладчик. Частично разобрал револьвер станка на ремонт.
На обеде подошёл какой-то мужик. Ему тоже интересно, почему работа заброшена и я не в столовке. И выгляжу, как бомж.
Я объяснил, что новенький. Новеньким первые три месяца талоны на питание не положены. Спецодежда тоже. А доремонтировать револьвер мне инструментов не хватает, сегодня куплю пару ключей, завтра сделаю.
Мужик угугнул и ушёл. После обеда он пришёл с вертящейся на его хую начальницей цеха. Которая выдала мне и робу, и талоны на питание (в том числе свои), и, главное, офигенный набор инструментов Макита (ей же и заныканный)
А талоны на питание новичков она всегда себе забирала.
Было это лет 15 назад. Проходил стажировку на наладчика ЧПУ. Подошёл какой-то дедок. Поинтересовался как мне тут нравится, планирую ли остаться.
Завод был шикарный, о чём я и сказал. Заодно угостил дедка чаем с печеньем. Это был директор.
Случай второй. Я уже опытный наладчик. Частично разобрал револьвер станка на ремонт.
На обеде подошёл какой-то мужик. Ему тоже интересно, почему работа заброшена и я не в столовке. И выгляжу, как бомж.
Я объяснил, что новенький. Новеньким первые три месяца талоны на питание не положены. Спецодежда тоже. А доремонтировать револьвер мне инструментов не хватает, сегодня куплю пару ключей, завтра сделаю.
Мужик угугнул и ушёл. После обеда он пришёл с вертящейся на его хую начальницей цеха. Которая выдала мне и робу, и талоны на питание (в том числе свои), и, главное, офигенный набор инструментов Макита (ей же и заныканный)
А талоны на питание новичков она всегда себе забирала.
27.09.2026, Новые истории - основной выпуск
Не моё...
Три правила возврата техники, о которых вам никогда не расскажут в магазине
Несколько лет я проработал в отделе рекламаций (гарантийки) одной крупной сети по продаже электроники, название которой мы все знаем. Ежедневно я выслушивал крики, слезы и угрозы судом. Но правда в том, что скандалить не нужно. Нужно знать ЗоЗПП (Закон о защите прав потребителей).
Вот три базовых правила, которые сэкономят вам нервы, если купленный телевизор или телефон приказал долго жить.
1. Слова к делу не пришьешь.
Если вы пришли в магазин и устно жалуетесь продавцу, что телефон греется — вы тратите время. Продавец обучен вас «слить». Единственный язык, который понимает магазин — письменная претензия в двух экземплярах. Как только вы кладете на стол бумагу с фразой «Требую расторгнуть договор купли-продажи на основании ст. 18 ЗоЗПП», у магазина включается счетчик — 10 дней на возврат денег. Улыбки заканчиваются, начинается регламент.
2. «У вас царапина на корпусе, это негарантийный случай».
Любимая отмазка сервис-центров. Запомните: внешние механические повреждения являются поводом для отказа в гарантии ТОЛЬКО если они стали причиной поломки. Если у вас поцарапан экран, но при этом сгорел контроллер питания на материнской плате — это гарантия. Требуйте письменный отказ и независимую экспертизу. В 90% случаев магазин сдается на этапе этого требования, потому что суд обойдется им в три раза дороже.
3. Подменный фонд существует.
Если вы сдаете телефон или ноут в ремонт (до 45 дней), вы имеете право написать заявление на предоставление аппарата на подмену. Выдать обязаны в течение 3 дней. Штраф за просрочку — 1% от стоимости ВАШЕГО товара за каждый день простоя. Продавцы будут клясться, что подменного фонда у них нет. Пишете бумагу — и, о чудо, на складе находится вполне рабочий смартфон.
Знайте свои права. Никто не будет защищать ваши деньги, кроме вас самих.
Три правила возврата техники, о которых вам никогда не расскажут в магазине
Несколько лет я проработал в отделе рекламаций (гарантийки) одной крупной сети по продаже электроники, название которой мы все знаем. Ежедневно я выслушивал крики, слезы и угрозы судом. Но правда в том, что скандалить не нужно. Нужно знать ЗоЗПП (Закон о защите прав потребителей).
Вот три базовых правила, которые сэкономят вам нервы, если купленный телевизор или телефон приказал долго жить.
1. Слова к делу не пришьешь.
Если вы пришли в магазин и устно жалуетесь продавцу, что телефон греется — вы тратите время. Продавец обучен вас «слить». Единственный язык, который понимает магазин — письменная претензия в двух экземплярах. Как только вы кладете на стол бумагу с фразой «Требую расторгнуть договор купли-продажи на основании ст. 18 ЗоЗПП», у магазина включается счетчик — 10 дней на возврат денег. Улыбки заканчиваются, начинается регламент.
2. «У вас царапина на корпусе, это негарантийный случай».
Любимая отмазка сервис-центров. Запомните: внешние механические повреждения являются поводом для отказа в гарантии ТОЛЬКО если они стали причиной поломки. Если у вас поцарапан экран, но при этом сгорел контроллер питания на материнской плате — это гарантия. Требуйте письменный отказ и независимую экспертизу. В 90% случаев магазин сдается на этапе этого требования, потому что суд обойдется им в три раза дороже.
3. Подменный фонд существует.
Если вы сдаете телефон или ноут в ремонт (до 45 дней), вы имеете право написать заявление на предоставление аппарата на подмену. Выдать обязаны в течение 3 дней. Штраф за просрочку — 1% от стоимости ВАШЕГО товара за каждый день простоя. Продавцы будут клясться, что подменного фонда у них нет. Пишете бумагу — и, о чудо, на складе находится вполне рабочий смартфон.
Знайте свои права. Никто не будет защищать ваши деньги, кроме вас самих.
11.06.2026, Остальные новые истории
Не моё.
Я мотоциклистка, неоднократный участник и призёр соревнований по мото спорту джимхана, обладатель ЖЖ (железная жопа) и, с недавних пор, инструктор в мотошколе среди женщин.
Так или иначе, считаю себя компетентной в вопросах двухколёсных. Поэтому решила написать, почему не стоит покупать питбайк ребёнку (в моём понимании до 18 лет):
1. Питбайк стоково не имеет спидометра, у него нет приборной панели, а только счётчик часов. Поэтому ребёнок может просто не заметить что летит уже ~80км/ч.
2. Питбайк-не городской транспорт. Выпуская ребёнка в город, вы должны понимать что здесь на дорогах асфальт, и ваше чадо будет "ехать пока едется", а точнее выворачивать ручку газа до упора, ведь припятствий в его понимании - нет.
В отличие, например, от деревенской местности, где на дорогах в основном грунт и чаще всего кочки/ямы/камни, что не даст ему разогнаться. А вибрация вибрация руля и пара ударов сидушкой по яйцам заставят отпустить газ даже самого смелого.
3. Резина на питбайках с заводов ставится внедоржная, она не предназначена для асфальта в принципе. Она не будет держать дорогу должным образом, что может привести к вобблингу (неуправляемая тряска и дёрганье руля) или потере сцепления с дорогой и соскальзыванию колеса.
4. Питбайки по весу, относительно лёгкие, что позволяет им легко "встать на козла" или выполнить "стоппи" на переднем колесе. Любой из этих трюков на питах выполнить легко, но совершенно не легко из этого положения выйти. По опыту, ни каждый взрослый мужик способен выйти из положения одного колеса и удержать мот, что уж говорить о детях с их ещё меньшим весом и физической силой.
5. Ребёнок не знает ПДД в должной мере для передвижения в городе. Хотя, что уж там, у нас половина взрослых их не знают, наверное лишний пункт :)
6. По моим наблюдениям, дети на питбайках с его появлением приобретают ещё и "синдром бога", поэтому не уважают других участников дорожного движения. Ни пешеходов, ни автомобилистов ни даже многокубатурных мотоциклистов (нам абидна:))
7. Психологически у детей нет чувства страха. Нет, конечно инстинкт самосохранения есть, но страх за последствия любых своих действий ещё не развит в той степени, как у взрослых. Зато есть огромное желание кому-то что-то доказать, показать и привлечь внимание (друзьям какой он крутой, пешеходам что он едет, а они идут, автомобилистам что он быстрее).
8. Если в компании есть девочка, которая нравится вашему ребёнку, он 100% будет чудить на своём мопеде, чтобы та обратила внимание. Желание трахаться в их возрасте выше желания жить.
9. Шлема которые вы покупаете, не защитят его от травм. Максимум не дадут стереть *бало, извините, голову об асфальт. Цена на нормальный шлем начинается от 20к деревянных. И, кстати, печально, но другой экипировки на детях я ни разу не видела.
10. Если читая все это, вы подумали : "Ну нет, мой не такой", смело добавляйте словосочетание "мой ещё хуже ". То каков подросток с вами не равно тому, какой он среди друзей.
Ну и в завершении, я убеждена, любой двухколёсный транспорт априори опасен и сложнее в управлении чем даже автомобиль. Есть куча рисков, нюансов и особенностей, которые даже не каждая мотошкола рассказывает, а уж 12-14-16 летний пацан тем более не знает. И соответственно, не сможет их предотвратить или исправить.
Не покупайте мопеды/утки/питбайки/мотоциклы детям, это не игрушки! Каким бы умным, послушный и осознанным он не был.
Всем хорошего сезона!
Я мотоциклистка, неоднократный участник и призёр соревнований по мото спорту джимхана, обладатель ЖЖ (железная жопа) и, с недавних пор, инструктор в мотошколе среди женщин.
Так или иначе, считаю себя компетентной в вопросах двухколёсных. Поэтому решила написать, почему не стоит покупать питбайк ребёнку (в моём понимании до 18 лет):
1. Питбайк стоково не имеет спидометра, у него нет приборной панели, а только счётчик часов. Поэтому ребёнок может просто не заметить что летит уже ~80км/ч.
2. Питбайк-не городской транспорт. Выпуская ребёнка в город, вы должны понимать что здесь на дорогах асфальт, и ваше чадо будет "ехать пока едется", а точнее выворачивать ручку газа до упора, ведь припятствий в его понимании - нет.
В отличие, например, от деревенской местности, где на дорогах в основном грунт и чаще всего кочки/ямы/камни, что не даст ему разогнаться. А вибрация вибрация руля и пара ударов сидушкой по яйцам заставят отпустить газ даже самого смелого.
3. Резина на питбайках с заводов ставится внедоржная, она не предназначена для асфальта в принципе. Она не будет держать дорогу должным образом, что может привести к вобблингу (неуправляемая тряска и дёрганье руля) или потере сцепления с дорогой и соскальзыванию колеса.
4. Питбайки по весу, относительно лёгкие, что позволяет им легко "встать на козла" или выполнить "стоппи" на переднем колесе. Любой из этих трюков на питах выполнить легко, но совершенно не легко из этого положения выйти. По опыту, ни каждый взрослый мужик способен выйти из положения одного колеса и удержать мот, что уж говорить о детях с их ещё меньшим весом и физической силой.
5. Ребёнок не знает ПДД в должной мере для передвижения в городе. Хотя, что уж там, у нас половина взрослых их не знают, наверное лишний пункт :)
6. По моим наблюдениям, дети на питбайках с его появлением приобретают ещё и "синдром бога", поэтому не уважают других участников дорожного движения. Ни пешеходов, ни автомобилистов ни даже многокубатурных мотоциклистов (нам абидна:))
7. Психологически у детей нет чувства страха. Нет, конечно инстинкт самосохранения есть, но страх за последствия любых своих действий ещё не развит в той степени, как у взрослых. Зато есть огромное желание кому-то что-то доказать, показать и привлечь внимание (друзьям какой он крутой, пешеходам что он едет, а они идут, автомобилистам что он быстрее).
8. Если в компании есть девочка, которая нравится вашему ребёнку, он 100% будет чудить на своём мопеде, чтобы та обратила внимание. Желание трахаться в их возрасте выше желания жить.
9. Шлема которые вы покупаете, не защитят его от травм. Максимум не дадут стереть *бало, извините, голову об асфальт. Цена на нормальный шлем начинается от 20к деревянных. И, кстати, печально, но другой экипировки на детях я ни разу не видела.
10. Если читая все это, вы подумали : "Ну нет, мой не такой", смело добавляйте словосочетание "мой ещё хуже ". То каков подросток с вами не равно тому, какой он среди друзей.
Ну и в завершении, я убеждена, любой двухколёсный транспорт априори опасен и сложнее в управлении чем даже автомобиль. Есть куча рисков, нюансов и особенностей, которые даже не каждая мотошкола рассказывает, а уж 12-14-16 летний пацан тем более не знает. И соответственно, не сможет их предотвратить или исправить.
Не покупайте мопеды/утки/питбайки/мотоциклы детям, это не игрушки! Каким бы умным, послушный и осознанным он не был.
Всем хорошего сезона!
13.07.2026, Новые истории - основной выпуск
В 1963 году маленькая девочка Джерил Линн просыпается посреди ночи.
У неё высокая температура и сильно распухла шея.
Классические симптомы эпидемического паротита — свинки.
В то время это была обычная, но коварная болезнь, которая могла привести к глухоте или менингиту.
Отец Джерил не стал просто вызывать врача. Он взял ватную палочку, спустился в комнату дочери, провёл по её горлу, а затем сел в машину и поехал в свою лабораторию.
Этого отца звали Морис Хиллеман. Он был микробиологом. Он заморозил образец вируса своей дочери, а затем потратил несколько лет на его ослабление. На основе этого единственного мазка из горла он создал вакцину от свинки, которую до сих пор получают дети по всему миру. Штамм вируса так и называется — Jeryl Lynn.
Но на этом Морис не остановился. Он был одержим защитой от вирусов. За свою карьеру он разработал более 40 вакцин. Корь, краснуха, гепатит А, гепатит В, ветряная оспа, пневмококк.
Если у вас есть шрам на плече, если ваши дети не умирают от кори, а ваши друзья не слепнут от осложнений краснухи — это его заслуга. По скромным подсчётам Всемирной организации здравоохранения, препараты Мориса Хиллемана спасают около 8 миллионов жизней. Каждый. Год.
Человеческая историческая память устроена пугающе несправедливо. Мы заставляем школьников зубрить имена политиков и полководцев, испепелявших целые континенты ради власти. Их статуи стоят на площадях, в их честь называют столицы.
Но мы ничего не знаем о человеке, чьё изобретение прямо сейчас физически циркулирует в крови большинства из нас.
Морис никогда не стремился к славе. У него не было PR-менеджеров, он не давал громких интервью. Он просто приходил в свою лабораторию и методично превращал смертоносные вирусы в щиты для человечества.
Истинное спасение редко приходит под звуки фанфар. Чаще всего оно рождается в стерильной тишине лаборатории, когда уставший родитель решает, что болезнь его ребёнка должна стать последней в истории.
Морис Хиллеман умер в 2005 году в возрасте 85 лет.
Мир даже не заметил ухода человека, который подарил этому миру миллиарды лет дополнительной жизни...
У неё высокая температура и сильно распухла шея.
Классические симптомы эпидемического паротита — свинки.
В то время это была обычная, но коварная болезнь, которая могла привести к глухоте или менингиту.
Отец Джерил не стал просто вызывать врача. Он взял ватную палочку, спустился в комнату дочери, провёл по её горлу, а затем сел в машину и поехал в свою лабораторию.
Этого отца звали Морис Хиллеман. Он был микробиологом. Он заморозил образец вируса своей дочери, а затем потратил несколько лет на его ослабление. На основе этого единственного мазка из горла он создал вакцину от свинки, которую до сих пор получают дети по всему миру. Штамм вируса так и называется — Jeryl Lynn.
Но на этом Морис не остановился. Он был одержим защитой от вирусов. За свою карьеру он разработал более 40 вакцин. Корь, краснуха, гепатит А, гепатит В, ветряная оспа, пневмококк.
Если у вас есть шрам на плече, если ваши дети не умирают от кори, а ваши друзья не слепнут от осложнений краснухи — это его заслуга. По скромным подсчётам Всемирной организации здравоохранения, препараты Мориса Хиллемана спасают около 8 миллионов жизней. Каждый. Год.
Человеческая историческая память устроена пугающе несправедливо. Мы заставляем школьников зубрить имена политиков и полководцев, испепелявших целые континенты ради власти. Их статуи стоят на площадях, в их честь называют столицы.
Но мы ничего не знаем о человеке, чьё изобретение прямо сейчас физически циркулирует в крови большинства из нас.
Морис никогда не стремился к славе. У него не было PR-менеджеров, он не давал громких интервью. Он просто приходил в свою лабораторию и методично превращал смертоносные вирусы в щиты для человечества.
Истинное спасение редко приходит под звуки фанфар. Чаще всего оно рождается в стерильной тишине лаборатории, когда уставший родитель решает, что болезнь его ребёнка должна стать последней в истории.
Морис Хиллеман умер в 2005 году в возрасте 85 лет.
Мир даже не заметил ухода человека, который подарил этому миру миллиарды лет дополнительной жизни...
Mghost (11290)