На улице, в ясный день, когда бытие еще мнило себя свободным, Мужчина шествовал как простая непосредственность: он был при себе и ни при чем. Но тут явилась ему внешняя необходимость в форме людей с папками. И Мужчина, не понимая, как чистое «я» могло быть так быстро схвачено за рукав, вступил в первое отрицание себя: из человека он сделался призывником.
Призывник — это уже не случайность, а понятие в форме бумаги. Ему вручили повестку, и он, еще храня в себе остаток старой свободы, попытался думать. Но мысль, едва родившись, была поставлена в строй. Так призывник стал мобилизованным: воля его обрела государственную вертикаль, а горизонт сузился до казармы, где даже сон имел распорядок.
Здесь сознание прошло второе отрицание и, как водится у духа, приобрело серьезность. Из мобилизованного возник солдат — не потому, что он захотел, а потому, что в нем была преодолена прежняя личность. Солдат уже не спрашивает, зачем; он отвечает: «Есть!» — и этим снимает вопрос, не решая его. Он есть для строя, как винт есть для машины, только с большей драмой и меньшей свободой.
Но диалектика не знает остановок. Всё, что было живым, должно быть доведено до истины. И вот солдат, пройдя сквозь команду, грязь, усталость и смысл, которым его снабжали извне, становится трупом. В этой форме он уже вполне равен себе: больше не противоречит приказу, не опаздывает на построение, не требует увольнительной. Так дух, начавшийся как прохожий, завершает путь как окончательная бесспорность. И если в начале он был свободен, то в конце, по крайней мере, уже ничто не может его мобилизовать.