Поиск по автору:

Кто поймёт, тот не обидится.
Немолодого Брута, только что завалившего на суп цесаря Хому, приперло. Шмыгнув в мутный и душный (такой же, как и сам) июльский уличный сортир, понурил голову. С конца капало, пошаливала (дристательная) предстательная железа, и звон проезжающей тройки не походил на треньканье бубенцов, уныло повисших над очком. Вспомнилось, как весело бренчали они над дыркой, как шел оттуда не перепрелый свежий аромат, как задорно закинув голову, водя шлангом, поливал мимо, бешено хохоча. Смеркалось, зенитки лупили по вражьим дронам. Оно закипело...! Яростно сорвав порты, отсалютовал по ближнему — сбил, и тот, завалившись на объект для облегчения, взорвался, окатив патриота коричневой субстанцией. Это ничего, подумалось герою. Своё не пахнет, зато огород удобрять не надо. Ведь не бывает худа без добра!
Лишь одно омрачало: разбитый вдребезги сортир, любовно отстроенный и испытанный мощными залпами брутального очка, развалившего не один соседский нужник, куда пробирался украдкой вершить правое дело, в котором видел призвание: обратить внимание народа на отхожие места — строить более продуманные, надежные ТВОРЕНИЯ.
Обычно давление газов в эпицентре, испускаемых брутальным тухесом, было такое, что строения разбирало на атомы. Соседи, проснувшись от страшного грохота, вытаскивали из-под завалов раненную тушку, добавляя изрядную порцию тумаков. Это не останавливало энтузиаста, то было истинное хобби, дело жизни, и потому в народе его прозвали сортирный теминатор.
Свой первый нужник он уработал еще в молодости, после того как был застукан сторожем Степанычем на колхозном гороховом поле, когда, с удовольствием набивая брюхо, увидел направленное ружьё и, услыхав грозный окрик, выдал такой хлопок, что испускаемая сила тяги мгновенно депортировала его в село и, как на грех, вынесла на общественный сортир колхозного правления, что имело последствия в виде бесперебойности рабочего процесса администрации, вынужденной периодически отлучаться. А глава, чтоб не видеть текущего беспредела, отправлялся с глаз долой на экзотические острова.
Особенно наш герой невзлюбил собачника Вову, при попытке проникнуть к которому в сортир встречал возражение Вовиных псов, не раз портивших главный калибр Айрн мэна. Но голь на выдумки хитра, ему удалось подружиться с охраной, и (накопив заранее боеприпаса) в час икс во дворе недруга шебануло так, что медведь, мирно дремавший в клетке, пролетел со свистом мимо охреневшего Вовы, в тишине кушавшего самогон на веранде. Впоследствии тот медведь, так и не оправившийся от шока, поседел, был выловлен охотниками и экспонировался в зоопарке как белый и загадка природы, непонятно какими путями оказавшаяся в уральских лесах.
Впоследствии остепенившийся засранец перестал гадить соседям, построил капитальный культовый фекальный дом, где священнодействовал в одно и то же время по просьбе общества, которому поначалу оглушительные залпы приносили не только материальный, но и моральный урон: у двух жительниц падали и разбивались горшки с цветами, а собранные белые грибы непостижимым образом превращались в мухоморы. Еще у одной любительницы экзотики дружно вставали на крыло павлины и со страшным клекотом изобильно гадили, в чем воин унитаза видел символ своего подвижничества, продумывая эмблему с их изображением, а однажды прибывшего на работу зоотехника, увидевшего на берёзе павлинов вместо привычных ворон, увезли в дурку.
...............................................
Еще тогда, после происшествия со Степанычем, найденном в мелкой воронке оглушенным, сидящим в обнимку с погнутым ружейным стволом, он понял свое предназначение — нести людям туалетную правду, не гнушаясь даже сортирным терроризмом.

С седых вершин беря начало,
питаясь с горных ледников,
течет в раскатах одичалый,
среди скалистых берегов

Урал. Он в заводях спокойный,
кипит в порогах на камнях,
то буйный, то благопристойный,
зимой во льду и полыньях.

В дни лихолетий так же гордый,
страстям людским не подчинен.
Лишь ворон в небесах эскортом
волнам и ветру обречен.

Ненастным днем летя дозором,
увидел: воин на воде
гребет одной рукой (здоровой)
в грядущее небытие.

Отважный витязь бросил вызов -
(Чапай легенда тех времен)
народным бедам, утлой жизни,
защитой сирых предрешен.

«Скажи станичник без утайки -
зачем плывешь одной рукой?
Какие вечные загадки
хранишь неистовый герой?»

«В жестокой схватке с лютой силой
достала пуля казака».
С небес спустился чернокрылый,
сел на главу, взглянул в глаза

пронзительным протяжным взором.
«Разбит и ранен говоришь?
Благой наперсник я, не ворог,
сознайся брат - ты не дрочишь?»

Солнечным днем на опушке нарядной
мирно на выгуле пасся сохатый.
Сытый, с утра заточив шашлычок,
кротко дремал безмятежный волчок.

Птички свистели, постукивал дятел,
заяц зайчиху в охотку брюхатил,
но расписной пасторальный сюжет
гулко нарушил ружейный дуплет.

В теплый тот день, обосравшись от страха,
буром ломились волчок и сохатый,
мигом забыв про базар и раздоры -
шкура дороже гнилого прикола.

Серый лосЮ с перепугу кричит,
мозг подключив, когда жопа горит:
«Слушай сюда: понесем мы друг друга,
ты, потом я разыграю верблюда».

Вот отработал повинность рогатый,
к волку залез, инда крякнул хвостатый,
еле ползет, скоро грянет погоня,
стремно лосяре - вдруг серый уронит?

«Дай напоследок порадую душу,
и на пол шишки волка отпетУшу» -
сказано — сделано, серый подпрыгнул,
газу подал и прибавилось ритма.

Не удержался - присунул подальше.
Пукнул волчонок очком запылавшим,
скорости дал, засвистало в ушах -
стремно ползти при таких ништяках.

«Ну ка, еще я добавлю чутка,
может судьба подхлестнуть чувака?» -
чтобы шустрее вращались педали
болт (без резьбы) до конца засандалил.

Люто взревел петушара турбиной,
и поскакал как буланка ретивый,
роги дугою от ветра у лося,
шерсть и копыта напором относит...

Эхо дохооодит... в яви?... понарошку? -
«Выыынь дурака — разобьемся в лепешку».