Несмешные истории

"Армия Израиля, например, всех порвет за одного единственного солдата, а если не получится - сделает все, чтобы его вернуть живым и здоровым." © alexx__ka
Или о пользе знаний истории военного дела.

В те уже легендарные времена, когда Советскую Армию ссал весь капиталистический лагерь (вместе с Израилем, му-ха-ха) случилось мне учиться в городе Тамбове, в достославном и известном в тех краях ТВВККУХЗ.
Известно оно тем, что, в отличии от двух других военных училищ, также располагавшихся в этом замечательном городе, с курсантами именно нашего училища местные почитатели уголовных традиций предпочитали не связываться, имея на то весьма веские причины.
Но всё течет, как говаривал Гераклит из Эфеса, всё меняется, вместо образумившихся подрастают неразумные, и история повторяется дважды, как однажды приметил известный в очень определенных кругах товарищ Гегель.
В общем - сходивший на дискотеку наш старшина огреб охуенных пиздюлей от местного молодняка по причине формы, на которую клевала добрая 99% половина тамбовских цыпочек.
До этого события мы как бы нежились под покровом наработанных ранее старшими товарищами традиций и положений. Но что случилось - то случилось, курсанту разбили ебало и это провоцировало ранее обученные, а также неокрепшие молодые умы на сомнения по поводу правильности известных всем традиций. И мы реально ощутили на себе внимание, не сколько внешнее, сколько внутреннее - и снизу - от младшего курса - и сверху - от командиров взводов и рот и даже некоторых преподавателей (как позже обозначилось - тоже выпускников нашей противогазовой школы), весьма нетуманно высказавшихся на предмет недопустимости оставления без последствий такого малозаметного, но весьма значимого для заинтересованных сторон инцидента.
Проще говоря - если мы промолчим - ебальники нам будут чистить в каждом переулке, как до этого происходило со всеми военными в голубых погонах.
Наши же погоны были черными и мы выросли в атмосфэре уважения и неприкосновенности. Которая ныне была поставлена под сомнение. Надо сказать - весьма серьезное и предполагающее весьма существенные последствия.
Поэтому оставлять инцидент без последствий вариантов не было. Но и надеяться на чью-то помощь и поддержку не приходилось - мы проебали, нам и разбираться.
Всё было бы сложно, если бы не наш начальник спорткафедры. Каким-то чудом отменились лекции и вся неделя занятий превратилась в сплошное физо. Из шести ежедневных учебных часов два мы бегали, два окучивали спортгородок, а ещё два играли в греческую фалангу. Игра, кстати, доставляла, смысл её был в том, что в составе строя мы учились сначала строиться по команде, затем отбегать, затем нападать с разбегу и, самое главное, каждый участник занятия был обязан повторять то, что произносит руководитель. Тем же тоном, той же громкостью. Сначала говорил старшина, затем строй повторял, тем же тоном, той же громкостью, при этом выполняя приказы, расширяясь, смыкаясь, унося "раненых" и добивая упавших врагов.
И вот настал день "Д", а, точнее, суббота следующей недели. Часть курсантов получила увольнительные и ушла в парадке, часть "осталась без контроля" и свалила через забор в спортивных костюмах. Оставшиеся "неликвиды" вместе с привлеченной массовкой первого курса изображали наличие личного состава на периодических построениях.
Но направление было у всех одно - каждому за рубль был куплен билет на дискотеку, в которой "оформили" старшину.
Как ни крути - событие было очень неординарным, хотя, как мы догадывались, через такое проходил чуть ли не каждый четвертый курс. Нам предстояла массовая драка с неизвестным по численности противником, неизвестно чем (а, впрочем - что неясного-то - холодное, да ещё и режущее, кто б сомневался) в то время, как нам предстояло провести операцию по возможности без шума и пыли в виде следствия и дознания.
И вот он - момент истины. Когда на глазах, как оказалось, почти пятисот свидетелей, группка одетых "под гопоту" окружает кучку одетых в форму, явно не с целью выказать им знаки почета и уважения.
Я был примерно в трех метрах от "эпицентра инцидента", когда стоявший рядом, не знакомый мне на лицо хлопец произнес - "построение для контратаки".
Разумеется, в силу науки школы гладиаторов товарища майора Солдатова, я повторил полученное мной сообщение, и удивился, услышав как эту фразу повторили сразу шесть ранее мало известных мне короткостриженных танцоров. И, что прикольно - на автомате - три танцующих с ними девушек.
Рядом со мной выстроилась фаланга, члены которой, как оказалось, были мало знакомы, но весьма знакомы с главным принципом - повторять и выполнять приказы.
Девушки встали сзади строя, юноши одели кастеты и достали дубинки, что тоже как бы намекало на обученность участников инцидента.
Против нас стояла тоже как бы фаланга. Но было понятно, что это варвары - стояли они кучей, и при превосходстве в вооружении - у парней были даже балисонги - явно была заметна проблема как в мотивации, так и в управлении.
И вот на этой звенящей ноте мои соседи голосом моего старшины сказали "держать строй".
Ничто бы не было настолько поддерживающими и вдохновляющим, как голос командира в столь тяжелый момент. Ничто бы так не успокоило, как приказ вполголоса "Два шага назад, приготовиться к удару"
Тут не пол дискотеки "Толна", плац бы вздрогнул от шагов, которые отмеряли ноги фаланги, отмерявшей шаги назад только с целью разбега и сокрушения.
Что было потом? Да всем и так известно - в тот день дискотека закончилась на два часа позже. Не боясь никого мы и курсанты третьего и второго курса обнимали девушек, наслаждаясь безнаказанностью и заслуженностью. Нам всё сошло с рук. На огонек пришли все курсанты всех курсов, и даже парни, которые уволились, в общем, все, кто был заинтересован.
А у девушек был выбор - или солдат Империи, или безызвестный гопник, коих хоронили в 90-е немерянно.
А я уже был женат. Но могу сказать точно - армия - это узы, которые сильнее брака. Ибо брак можно расторгнуть - а присягу нет.
Честь имею.

Учительская работа по природе своей довольно безнадёжна. Работаем мы почти вслепую. Что именно наши ученики слышат, как и что понимают, что усваивают, что запоминают ненадолго, а что навсегда - всё равно неизвестно. Конечно, контрольные и экзамены немного помогают, но и их результаты, как мы знаем, довольно относительны. В общем, "нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся". Иногда в учительской жизни случаются блестящие победы - их мало, их мы помним всю жизнь, и из-за них многие коллеги и не бросают эту "сладкую каторгу", как сами её и называют. Ещё чаще случаются сокрушительные поражения. А иногда...
Вот вам случай из практики. До сих пор не могу понять - была ли это победа, и моя ли это была победа?...

Маленькая еврейская частная школа для девочек от пятнадцати до восемнадцати лет. Хорошая полудомашняя обстановка, доброжелательные учителя, да и сами девочки милые, воспитанные, уверенные в себе. У меня в этой школе много знакомых, но в моих услугах переводчика или репетитора по английскому языку здесь обычно не нуждаются. Так, от случая к случаю могут попросить что-нибудь девочкам рассказать. Вроде лекции. Ну, и иногда веду кружок вязания или шитья.

A в тот год я вдруг понадобилась. В школу пришли сразу шесть учениц из других стран, и с английским им нужно было помочь.
Прихожу. Садимся все месте за большой длинный стол и начинаем знакомиться. Две девицы из Мексики полны достоинства и хороших манер. Три израильтяночки весело щебечут - ай, подумаешь, правильно, неправильно, какая разница? ведь и так всё понятно? и вообще, они здесь временно, их родителей пригласили поработать.
Так, хорошо. Какой-то английский есть у всех. Где у кого пробелы - тоже более или менее понятно. Можно начинать заниматься.

А в дальнем конце стола сидит Мириам. Девочки быстро-быстро шёпотом сообщают мне какие-то обрывки сведений: "...она из Ирана...", "...известная семья..." , "... выехали с большим трудом....", "...сидели в тюрьме...", "...представляете, самую маленькую сестричку - совсем малышку - забирали у матери, записывали её плач и давали матери слушать...". Точно никто ничего не знает. Но с Мириам явно случилось что-то очень плохое и страшное. Oна не разговаривает. Совсем. Потеряла речь. "Может у неё это пройдёт? Отдохнёт, успокоится и опять заговорит? Не будет же она всю жизнь молчать? Как вы думаете?" - с надеждой спрашивают девочки.
Я ничего не думаю. Не знаю, что и думать. Никогда не сталкивалась ни с чем подобным. Вдруг вспоминаю женщину с каким-то серым измученным лицом, которая недавно стала приходить ко мне на занятия в вечерную школу. Она появляется редко и всегда с трехлетней дочкой. Ребёнок мёртвой хваткой держится за мамину юбку. Если с малышкой заговорить или улыбнуться, прячет лицо и начинает плакать. Вообще-то, не положено в вечернюю школу приходить с детьми, но я старательно ничего не замечаю. И фамилия... Значит, мать и сестричка Мириам. Ну, что ж...

Уже через несколько минут после начала урока я понимаю, что дело плохо. Мириам не только не может говорить. Она застыла в одной позе, почти не шевелится, смотрит в стол и вздрагивает от громких звуков. Видно, что в группе ей очень и очень некомфортно. После урока я прошу, чтобы с Мириам мне позволили заниматься отдельно. Мне идут навстречу - да, конечно, так будет лучше. Пожалуйста, час в день, если можно...
И начинаются наши страдания. Весь час я говорю сама с собой. "Мириам, посмотри на картинку. Что ты видишь на картинке? Вот мальчик. Вот девочка. Ещё одна девочка. Собачка..." Чёрт, я даже не знаю, понимает она меня или нет. Даже не кивает. Упражнения я тоже делаю сама с собой. И писать (или хотя бы рисовать) у нас почему-то не получается - не хочет? не может? не умеет? Иногда поднимает руку, чтобы взять карандаш - и тут же роняет её на колени. Апатия полная. Приношу смешные игрушки - нет, не улыбается. Не могу пробиться. Через несколько уроков я начинаю понимать, во что влипла.

Я иду к директору: "Миссис Гольдман, пожалуйста, поймите, тут нужна не я. Девочке нужна помощь специалиста, психолога, психиатра. Я ничего не могу для неё сделать." Миссис Гольдман сочувственно меня выслушивает и обещает, что “к специалисту мы обязательно обратимся, но, пожалуйста, дайте ей ещё недельку”. Неделька плавно превращается в две, потом в три.
Правда, к концу второй недели мы начинаем делать некоторые успехи. Мириам уже не сидит как статуя, начинает немного двигаться, меняет позу, ёрзает на стуле. Похоже, я ей смертельно надоела. Но по-прежнему молчит.
Наконец, плюнув на субординацию, я звоню в какую-то контору по делам иранских евреев и прошу помочь. Да, отвечают мне, мы знаем эту семью. Там тяжёлое положение. Об этой проблеме мы не знали. Оставьте ваш номер телефона, мы с вами свяжемся.
Через два дня раздаётся звонок. Да, есть психолог. Да, говорит на фарси и может попробовать заняться этим случаем. Записывайте.
Я опять иду к директору, и она (конечно же) опять просит ещё недельку. Эта уж точно будет последняя, думаю я. Сколько можно мучить девочку? И главное, что совершенно безрезультатно.

И я опять завожу: "Мириам, посмотри на картинку. Что ты видишь?" Мириам вдруг поднимает голову: "Мне кажется", - говорит она, "что вот эта девочка очень нравится этому мальчику. А другая девочка ревнует." Что?!! Господи, что я вообще тут делаю с моими дурацкими картинками? У Мириам прекрасный английский, беглый, свободный, с лёгким британским акцентом. Да её учили лет десять - и хорошо учили! Ах да, конечно, известная небедная семья, хорошее образование...
Минуточку, это что сейчас произошло? Мириам что-то сказала? И кажется, сама этого не заметила? Меня начинает бить дрожь. Хорошо, что мой час уже почти закончился. Я весело и как ни в чём не бывало прощаюсь с Мириам, "увидимся завтра", и бегу к миссис Гольдман.
Объяснять мне ничего не приходится - она всё видит по моему лицу. "Заговорила?" Меня всё ещё колотит, и я всё время повторяю один и тот же вопрос: "Как вы знали? Откуда вы знали? Как вы могли знать?" Она наливает мне воды. "Я уже такое видела. Время нужно. Время. Нужно время..."

Через несколько дней Мириам подходит ко мне и с изысканной восточной вежливостью благодарит за помощь. Мне очень неудобно. (Какая помощь, деточка?! Я же только и делала, что пыталась от тебя избавиться.) Заниматься со мной она уже не приходит, "спасибо, больше не нужно". А конечно не нужно! И с самого начала было не нужно, но кто же знал?
Девочки в восторге от Мириам: "Она такая умная! А вы слышали, как она говорит по-английски? Как настоящая англичанка! И иврит у неё классный! Она в Тегеране тоже ходила в еврейскую школу..." Миссис Гольдман проявляет осторожный оптимизм: "Ей ещё долго надо лечиться. Такие травмы так быстро не проходят. Но начало есть. А там, с Божьей помощью... всё будет хорошо." И опять добавляет:" Я уже такое видела."

А я надеюсь больше никогда такого не увидеть. Я так и не знаю, что это такое было. Но когда мне не хватает терпения, когда что-то не получается, когда хочется чего-то добиться быстрее, я всегда вспоминаю:" Время нужно. Время. Нужно время…"