Предупреждение: у нас нет цензуры и предварительного отбора публикуемых материалов. Анекдоты здесь бывают... какие угодно. Если вам это не нравится, пожалуйста, покиньте сайт. 18+

Поиск по автору:

Образец длиной до 50 знаков ищется в начале имени, если не найден - в середине.
Если найден ровно один автор - выводятся его анекдоты, истории и т.д.
Если больше 100 - первые 100 и список возможных следующих букв (регистр букв учитывается).
Рассказчик: Илья Криштул
По убыванию: %, гг., S ;   По возрастанию: %, гг., S
1

10.04.2016, Новые истории - основной выпуск

Вечером пришлось спуститься в метро, так как машина в ремонте, а ехать надо было на «Тульскую», на клавесинный концерт знаменитого Гельдмана. Я хоть метро и не люблю, но «Яндекс» сказал, что так быстрее будет, чем в такси по пробкам. И дешевле, у меня ж удостоверение специальное. Зашёл в вагон, встал позади стайки гимназисток в белых полушубках и читать начал. «История керамики Древнего Рима», составитель Татаринов А. В., чтиво увлекательнейшее, от «Пушкинской» до «Серпуховской» за минуту доехал, так показалось. И уже мне выходить скоро, я книгу уже убираю, вдруг поезд замедлился, замедлился, прокатился по инерции и замер. И свет исчез, но не весь, дежурные лампочки остались, и тишина такая наступила – не звенящая, но тревожная. Гимназистки шушукаются между собой тихо, а женский голос в другом конце вагона громко-громко так: «Ну всё, Анзорик, мы в туннеле встали, не знаю, надолго, нет, без меня начинай или Виолетте позвони, она на машине, быстро приедет». И стоим в тишине, три минуты, пять… И никакого объявления по громкой связи, и я хотел уже кнопку «Вызов машиниста» нажимать, но вспомнил, что в первом вагоне еду. Обогнул гимназисток, к двери кабины подошёл, постучал… «Благородный мужчина!» - говорю: «Объясните нам произошедшее!» Дверь открылась, благородный мужчина вышел, весь в форме и с надкусанным яблоком. С настоящим, не от Стива Джобса. «Извините» - говорит: «Забыл совсем. Авария на подстанции, сейчас контактный рельс отключат и по шпалам на «Тульскую» пойдём. Ещё раз извините». И как-то спокойно стало, потому что машинист не будет яблоко есть, если что-то страшное случилось. Только мужик какой-то из сидячих возмущаться стал. Почему, говорит, я должен пешком до «Тульской» идти, если я тридцать два рубля заплатил, что б до «Нагатинской» срочно доехать? И что мне делать, спрашивает, если я опоздаю, а у меня бизнес и я деньги потеряю. Мы всем вагоном решили, что это курьер срочной доставки, а потом оказалось, что ничего срочного у него на «Нагатинской» нет, дом только с диваном и телевизором. А вскоре какие-то люди тоже в форме появились, в полумраке плохо видно, мужчины или женщины, и стали двери между вагонов открывать, не паниковать просили, и рация у кого-то из них верещала, что, мол, контактный рельс отключен, выводите пассажиров.
Через кабину спустились на рельсы, я первый оказался, за мной гимназистки, мужик этот с «Нагатинской»… Пошли потихоньку, впереди, как фея, или как Данко, или как светлячок, не знаю даже, девушка с фонариком, из метрополитеновских, потом мы, и тишина, только шагов шуршание и вздохи от стен. Даже ребятёнок какой-то, он с мамой был, не капризничал, не пищал, а серьёзно шёл, как взрослый и не моргал совсем. Гимназистки всё по сторонам смотрели, крыс, наверное, легендарных высматривали, а я в рельсы вглядывался. Интересно, думал, какой из них контактный, а какой простой, что б контактный не задеть ненароком. Отключить-то его отключили, но всё может быть, сейчас начальник метрополитена в рубильную ворвётся, заорёт на дежурного, что, мол, час пик, а вы электричество отключили, уволю всех, включить немедленно, и включат же от страха и только потом про нас расскажут. Знаю я, как это бывает. И аварию уже устранили, и побежит ток по проводам, и мало нам здесь не покажется. Хотя аварию только к утру устранят, я-то знаю, часто с этим сталкиваюсь. Но мало ли что, и на ребятёнка я постоянно оглядывался, что б он не трогал ничего. Нас-то шибанёт, не жалко, а ему страной рулить. Гимназистки-то тоже молодые, но дисциплинированные, прямо по моим шагам шли.
И вот мы идём-идём, стены давят, звуки какие-то странные, эхо, никто даже не фотографирует ничего, поникшие все, притихшие, а «Тульской» всё нет и нет, и даже света впереди нет. И сорок метров земли над нами, и кладбище старое, старообрядческое – тоже над нами. Нервирует, конечно, немного. Я гимназисткам историю весёлую про это кладбище рассказал, вычитал где-то. Развеселить хотел. Они, правда, даже не улыбнулись, гнетущее такое настроение, и ребятёночек сзади подвывать начал. И мамаша его шипела, то ли на него, то ли на меня за историю эту. Тут ещё мужик с «Нагатинской» ныть начал, что он домой хочет и пусть ему деньги за проезд вернут, что он не собирается головотяпство метровское оплачивать, что он проездной не для того покупал, что б под землёй да ещё под кладбищем полжизни провести, и даже чай горячий никто не предложит, а тут вдруг раз – «Тульская»! Она ж тоже неосвещена, тоже дежурные лампочки только, поэтому её и не видно было. По лесенке на платформу поднялись, там уже и полицейские, все вежливые, успокаивали нас, хотя никто особо уже не нервничал. Мрачные все были, это да, зря я им про кладбище рассказал, как гробы истлевшие на рельсы падают и покойники на шпалах валяются. Эскалатор не работал, но на «Тульской» он маленький, двадцать ступенек. Я перед ним хотел гимназисток вперёд пропустить, и маму с ребёнком, но полицейский мне сказал, что не надо давку создавать и подвиги имитировать. Наверх, говорит, там уже автобусы бесплатные, и вперёд, по своим делам. Я поднялся, в подземный переход вышел, а там… Свет мелькнул дневной, солнечный, я-то думал, вечер уже. Я к этому свету так рванулся, споткнулся на ступеньках даже, и на небо смотрю, там голуби, и небо голубое, и солнышко, и люди вокруг разговаривают, и воздух свежий-свежий, будто на море. И одна гимназистка меня догнала и обняла, я смотрю, а она плачет. Ты что, говорю, зачем ты это, посмотри вокруг, все весёлые, и воробушки чирикают, и тепло-то как, и ширь какая с далью, и жених у тебя принц будет. Она улыбнулась, меня в щёку чмокнула и они всей своей стайкой упорхнули куда-то, в «Шоколадницу», наверное. А я ещё постоял, подышал и пошёл потихоньку. Живой, здоровый, клавесин в душе играет, да и вообще настроение великолепное. Облегчение какое-то, как будто все грехи отпустили мне в том туннеле. На концерт не пошёл, зачем мне два клавесина, один в душе, а один на сцене. Такси поймал и домой поехал. Даже интервью никому давать не стал, хотя телефон разрывался. Я ж главный энергетик московского метрополитена… Но они моё мнение и так знают, в прошлый раз я им говорил. В подземелье, я считаю, света быть не должно, на то оно и подземелье. Уволюсь, наверное, завтра. Ну его, метро это. Зарплата хорошая, но эти глубины, мрак туннельный… Я б вообще б его засыпал.
Уволюсь и буду клавесины делать. И керамикой для души займусь.
Как-то так вот вечер прошёл. А про гробы я всё-таки зря, наверное…

09.05.2016, Новые истории - основной выпуск

Про Бориса Львовича

Борис Львович работает кузнецом. Он не может, не куя. А, когда куёт, всё может, особенно выпить-покурить, так что куёт он редко, только если штопор сломается. Как штопор выкует, откроет им всё, что нужно, выпьет, домой поедет и снова не может, не куя. А ковать-то уже нечем, да и откуда в милиции кузня? Он всегда почему-то, как штопор выкует, в милиции оказывается. Его жена уже и к психиатрам водила, и к экстрасенсам с шаманами – никто не помог, даже доктор Малахов со своими шишечками-иголочками. Кузня – штопор – милиция, такой вот трафик. А после милиции домой придёт, грустный весь, похмельный, на диван ляжет и спорт смотрит. Очень он спорт любит смотреть. Волейбол, шахматы, хоккей на траве… Правда, хоккей отдельно, траву отдельно. А когда хоккей с травой заканчиваются, Борис Львович свою жизнь вспоминать начинает. Как он в детстве мороженое ел. Как в институт какой-то поступал. Как мечтал стать кузнецом, но сначала отцом стал. И как он однажды машину купил, за девять тысяч рублей, но она почему-то никуда не ехала. А холодильник дороже купил, за десять тысяч, вот он после хоккея на траве уехал. И никогда не вернулся до сих пор. Жена Лена очень тогда ругалась, Борис Львович даже бросить её хотел, но с дивана встать не смог. А смог бы, точно бы выбросил. Хотя, с другой стороны, жена вещь хорошая, выбрасывать жалко. И Бориса Львовича любит, понимает, что он талантлив во всём. Особенно, конечно, в водке, за что и страдает. Ну не любят на Руси талантливых людей, так издавна повелось. То в больницу какую-то смешную положат, то капельниц навтыкают, а иногда – самое плохое! – напитки прятать начинают. Это ещё никто не знал, что Борис Львович малосольные огурцы выращивает под ванной. Не очень, правда, у него получается, но, как говорится, Житомир тоже не сразу строился. Что-то там уже зрело, но не очень малосольное и не очень огурцы. Через неделю выяснилось, что зрело там народное недовольство снизу. Переборщил немного Борис Львович с поливкой и все будущие огурцы на этаж вниз стекли и там уже взошли, наверное. Потому что соседи точно взошли и долго в дверь звонили, но Борис Львович с Леной затаились на два дня и даже телефон не брали. Хотя Лена шепотом все эти дни громко ругалась. Говорила, что если Борис Львович не может, не куя, пусть едет в свою кузню и куёт там, а не огурцы малосольные выращивает, тем более под ванной. И что его надо сдать в одну знаменитую клинику с жёлтыми стенами, где из него сделают человека. Борис Львович на это отвечал, что человеком его сделали мама с папой около пятидесяти лет назад, хотя, как они потом признались, больше им хотелось котёночка, поэтому и назвали Борисом. Но выращивать малосольные огурцы он больше не будет, если первый раз не получилось. Он вообще больше ничего выращивать не будет, потому что человек интеллигентный. Он ведь даже хама трамвайного к порядку призвать не может, только «Камасутру» цитирует. Хам на него матом, а Борис Львович в ответ на нефритовый жезл посылает. А если хам «Камасутру» не читал и не знает, где этот жезл находится, то Борис Львович и показать может, ему стесняться нечего, при его-то красоте.
Такая вот интересная личность мой бывший друг Борис Львович. Почему бывший? А он, как этот рассказик прочитал, сразу и меня на нефритовый стержень послал. Но я не обиделся. В России писатели всегда трудно жили, от этого и умирали часто. Толстой уже умер, Чехов, Горький… А Борис Львович меня, надеюсь, простит и оградку мне потом скуёт. Или нож, рыбу резать. Он ведь не может, не куя…

Илья Криштул (2)
1
Рейтинг@Mail.ru