Несмешные истории

Моя Родина.

«Я гналась за Вами три дня и три ночи,
Чтоб сказать Вам, как Вы мне безразличны».

10 лет назад моя сестра удачно вышла замуж за иностранца и эмигрировала в страну вечного лета, улыбчивых мужчин и призывов к молитве 5 раз в день. Я искренне желал им счастья, ибо их счастье было напрямую связано с моим. Сестра наконец оставит меня в покое, перестанет звонить по сто тыщ раз на дню, и не надо будет в очередной раз срываться, чтобы встретить, отремонтировать, выбрать, починить, забрать, настроить, составить компанию, проконсультировать, защитить, устроить, успокоить. Наконец-то. В 33 года она нашла мне замену. Моя жена тоже была очень счастлива, ибо и ей доставалось от моей чрезмерно предприимчивой сестры.

Я не поехал на свадьбу. Авиабилеты в два конца на троих, плюс подарок, плюс три дня проживания. «Больно жирно для тетерева» - подумал я и остался. Я вдыхал свободу полной грудью и строил новые планы. Мне тогда казалось, что 5-часовой перелет – достаточная преграда для нежелательного общения. Но как же я ошибался…

Вот здесь я сделаю очень неудобное отступление.
Я не люблю эмигрантов. За последние 30 лет очень многие люди из моего окружения уехали. И каждый раз общение с ними приходило к одному и тому же. Я вынужден был выслушивать, как хорошо там. И как плохо здесь. Люди, которые ничего не пытались изменить, пока были здесь, уехав, вдруг начинали высокомерно «обращать мое внимание». Сценарий ВСЕГДА был одинаков. И вот, когда мне перевалило за сорок, я вдруг решил прекратить терпеть все это свинство у себя же дома. И начал методично вычеркивать из своей жизни всех тех, кто из-за бугра решил меня повоспитывать.

А что же сестра? Она прилетала сюда 4 раза в год. Иногда чаще. С грудными детьми. Со свекровью. С мужем. И, естественно, с райдером на два листа А4, что должно быть готово к ее прилету. «Надо показать Урал детям. Надо показать снег. Надо построить и залить ледяную горку, устроить побоище снежками. Надо покатать на зеленой электричке. Надо угостить настоящим кефиром и докторской колбасой. А еще купить-таки русских матрешек. И послушать русские песни. Пожарить шашлыки на мангале и налепить пельменей. Ах-да, еще хорошая водка и коньяк».

И вот тут началось. Набив перед отъездом два баула детской одеждой и игрушками (здесь дешевле), сделав прививки (здесь быстрее), она завела привычную шарманку:

- Как тут у вас… Ну нельзя же так… Ну когда ж вы в конце концов…

В какой-то момент «мы», «у нас» поменялось на «вы» и «у вас тут».

И все. Рубильник у мене выключился. Я закрыл дверь. И я не готов обсуждать проблемы своей страны и их решения с теми, кто сделал свой выбор и давно живет в других реалиях.
Но одно я никак не могу понять: Отчего те, кто давно уехал, и уже говорит с акцентом, продолжают мне звонить и требовать встреч…

Теория глупых заборов

Многие знают теорию разбитых окон. Если в доме разбили одно окно и его никто не вставляет, окружающие понимают: всем пофиг. Потом бьют второе, рядом появляется мусор, а через некоторое время район выглядит так, будто порядок отсюда съехал, не заплатив за коммуналочку.

Но мне кажется, нашему нормотворческому сословию полезнее было бы знать другую теорию. Назовём её «теорией глупых заборов».

Допустим, между домом и остановкой двадцать лет идёт удобная тропинка. По ней ходят все, потому что люди вообще обладают странной привычкой передвигаться по кратчайшему пути.

И однажды поперёк тропинки вырастает забор. Из двухметрового серого профлиста.

Зачем?
А потому что в рамках комплексной программы по повышению комфорта, безопасности и антитеррористической защищённости пустыря ходить здесь больше не предусмотрено.

А где предусмотрено?
Вон там. Триста метров в обход по жиже, под мостом и через два светофора с кнопкой, которая срабатывает раз в восемь минут.

Первые три дня люди дисциплинированно обходят, глубоко дышат и учатся смирению. На четвёртый — одна секция забора начинает подозрительно хорошо отгибаться. Ещё через неделю там уже нормальный, социально адаптированный проход.

Приезжает подрядчик по госзакупкам, всё заваривает наглухо и вешает табличку «Ведётся видеонаблюдение» (камеры, естественно, нет, висит муляж из папье-маше). Через два дня проход появляется рядом. Причём ровнее прежнего. Видимо, районное сообщество провело работу над ошибками и скинулось человеку с аккумулятором и болгаркой.

Чиновник смотрит на этот перформанс из окна персонального авто и делает глубокий системный вывод: народ попался правонарушительный, к порядку не готовый, склонен к экстриму. Значит, нужен забор из швеллера, шипы и, возможно, специальная рабочая группа по контролю за забором.

Хотя на самом деле этот забор только что бесплатно обучил несколько тысяч человек важнейшему гражданскому навыку: перед выполнением любого правила сначала проверять, не придумал ли его дурак.

Человек пролез через дыру, сэкономил десять минут, пришёл домой и обнаружил страшное: ничего не произошло. Земная ось не накренилась, спецназ с потолка не спустился, моральные устои не рухнули. И в голове поселяется маленькая, крайне вредная мысль: оказывается, слово «ЗАПРЕЩЕНО» далеко не всегда означает реальную норму. Иногда оно означает просто чью-то выслугу лет, освоенный бюджет или острый приступ административного восторга.

Один такой забор ничего не изменит. Но когда забор появляется на тропинке, потом в интернете, потом в инструкции к лекарству, а потом в правилах пользования собственной розеткой — человек полностью исчерпывает аванс доверия к любым правилам.

Раньше он видел знак «НЕ ВЛЕЗАЙ» и думал: «Наверное, там высокое напряжение, заботятся о жизни».
Теперь думает: «Ага, опять... Инновационная забота. Ну-ка, посмотрим, где тут отогнутый край».

И вот тут становится совсем не смешно. Потому что среди сотни идиотских заграждений однажды попадётся нормальное. Там действительно будет высокое напряжение, обрыв или яма с кипятком. Только система к этому моменту уже сама выдрессировала гражданина воспринимать любую запретительную табличку как белый шум и приглашение к поиску альтернативного маршрута.

Дальше маховик крутится сам:
Власть видит, что правила не соблюдают, и реагирует единственным известным науке способом — придумывает еще пять запретов, формирует реестр запретов и создаёт комиссию по мониторингу реестра.
Граждане видя это, окончательно утверждаются в мысли, что сверху транслируют исключительно белый шум, и покупают лестницу.

Теория разбитых окон говорит: если показывать людям, что порядок никого не волнует, они перестанут его уважать.
Теория глупых заборов говорит: если слишком долго заставлять людей перелезать через бессмысленные ограждения, они становятся мастерами спорта по преодолению препятствий.

И когда вам действительно понадобится, чтобы люди остановились перед важной чертой — не удивляйтесь, что они перешагнут её по привычке. Просто потому, что привыкли: за любым государственным «НЕЛЬЗЯ» обычно лежит обычная удобная тропинка.

Так что иногда лучший способ повысить уважение к закону — очень простой.
Не ставить забор там, где через неделю всё равно будет дырка.

Вуди Аллен о ненависти к евреям сегодня и о том, насколько сломаны крикуны и их прихлебатели. И это в неповторимой манере.

«Вы знаете, я всегда считал, что главное преимущество Нью-Йорка в том, что здесь можно быть невротиком и никто не заметит. В других городах, если вы разговариваете сами с собой, вас отправляют к врачу. А в Манхэттене вам предлагают колонку в журнале.

Вчера я вышел купить лосося. Это, кстати, единственная стабильная еврейская традиция, пережившая Вавилон, Рим и мои отношения с женщинами.

Я шёл по Бруклину и думал о смерти. Не потому, что я философ. Просто мне за девяносто, хотя я планировал максимум до семидесяти.

И вдруг — толпа у синагоги.

Я сначала решил, что выступает известный психоаналитик. В Нью-Йорке люди готовы стоять часами, чтобы услышать, почему во всём виновата их мать. Хотя евреи и так об этом знают.

Но нет. Они кричали про «интифаду». И знаете, что меня потрясло? У этих людей столько энергии. Где они её берут? Я после двух лестничных пролётов уже хочу завещание писать. А эти готовы революцию делать, не выпив даже нормального кофе.

Один парень кричал про «деколонизацию». Боже мой. Когда я рос, слово «колонизация» означало, что тётя Фрида заняла диван в нашей квартире на три месяца и отказывалась уезжать. А теперь это сионистский заговор.

Вообще современный антисемитизм стал слишком интеллектуальным. Раньше нас просто ненавидели. Очень прямолинейно. Теперь нет.

Теперь человек в шарфе, который выглядит так, будто пишет стихи про собственную бороду, объясняет вам через Хайдеггера и Ницше, почему существование евреев — это форма агрессии и угроза человечеству.

Я стоял и думал: Господи, раньше нас хотя бы били люди без высшего образования, а теперь погромщики с дипломами Колумбийского университета.

Потом девушка рядом сказала: «Мы против сионизма, а не против евреев». Это как если бы моя бывшая жена сказала: «Я не против тебя. Я просто против всего, что ты говоришь, делаешь, чувствуешь и особенно твоего секса со мной». Смысл тот же.

А потом кто-то крикнул: «Сионисты — нацисты!» И я почувствовал, как моя бабушка перевернулась в могиле с такой скоростью, что могла бы обеспечить электричеством часть Квинса.

Моя бабушка, между прочим, пережила настоящих нацистов. Она пряталась в подвале в Польше с человеком, который кашлял так страшно, что немцы могли найти их по одному только бронхиту. И теперь какой-то мальчик из хорошего колледжа, у которого самая большая травма в жизни — холодный кофе в Starbucks, рассказывает мне про фашизм.

Я дожил до удивительных времён. Сейчас вообще все говорят, как люди, случайно проглотившие университетскую библиотеку. Никто больше не говорит: «Простите, я идиот». Нет. Теперь говорят: «Я деконструирую доминирующий нарратив».

Послушайте, я вырос среди евреев. Мы не деконструируем нарративы. Мы создаём нарративы. Я пришёл домой, включил телевизор — потому что если у вас тревожность, телевизор кажется отличной идеей. Это как лечить алкоголизм мартини со льдом. Нет абстинентного синдрома и голова не болит.

Там Роджер Уотерс снова объяснял мир. Меня всегда настораживают рок-музыканты, которые стареют и внезапно начинают говорить, как параноики, когда видят чёрную кошку.

Потом появился Канье Уэст. Знаете, в моём детстве сумасшедшие хотя бы выглядели сумасшедшими. Волосы дыбом, плащ, голуби, разговоры с мусорными баками. А этот парень надел чёрную маску и сказал, что любит Гитлера.

И тут я понял: человечество прошло длинный путь от «никогда снова» до «давайте обсудим нюансы».

А политики? Политики говорят: «Ситуация сложная». Нет. «Сложная» — это когда вам нужно объяснить аидише маме, почему в сорок лет вы всё ещё не женаты. А когда толпа орёт у синагоги — это не сложность. Это римейк. Причём плохой. Без оригинального сценария, но с большим бюджетом на соцсети.

И вот что меня действительно пугает. Не радикалы. К радикалам я привык. Я жил в Нью-Йорке в семидесятых. Тогда радикалом считался человек, который не доверял воде из-под крана и мыл фрукты с мылом.

Меня пугает то, как быстро нормальные люди начинают делать вид, что ничего особенного не происходит. Человек вообще невероятно адаптивен. Даже когда еврейскую девушку хватают за волосы, а мальчика с пейсами ослепляют стробоскопом.

Мы можем привыкнуть ко всему. К войне. К ненависти. К тому, что кофе стоит девять долларов. К последнему, кстати, очень трудно привыкнуть.

Ночью я лежал в кровати и думал: может быть, человечеству просто нельзя давать свободное время. Потому что стоит людям немного заскучать — и они начинают спасать мир, убивать друг друга или запускать подкасты о пользе войны для оздоровления общества.

И всё же… Если завтра кто-то снова придёт к синагоге с криками про смерть сионистам — я выйду. Не потому, что я храбрый. Я человек, который однажды потерял сознание во время анализа крови. Но потому что евреи слишком много раз надеялись, что безумие пройдёт само.

Оно никогда не проходит само. Оно просто надевает костюм, поступает в университет и заводит аккаунт в TikToke.

Впрочем… сначала я всё-таки съем своего лосося. А уж потом пойду, не хочется умирать на голодный желудок. Моя еврейская мама такого бы не одобрила”.

Вуди Аллен, 90 лет, из переписки с корреспондентом, опубликованной Т. Менакер) via Asya Pekurovskaya and Natalia Rubinstein

К истории https://www.anekdot.ru/id/1636896/
Некоторые переехавшие жалуются, что "там" все стучат! Лежали доски в парке, он тихо-тихо, никому не мешая, их сохранил в свой сарай. Это увидел сосед Фриц и сообщил куда надо. Вот гад, я же не ЕГО доски спер, а НИЧЬИ!
Ежели бы это происходило в Верхних Пердях, Нижнеподзалупского района за Уралом, то безусловно. Губернатор, бо бюджет пустой, с плачем является в Минфин, и рассыпая перед чиновниками злато, яхонты драгоценные, соболей и невинных дев, просит субвенций и дотаций на свой регион. Когда деньги приходят, это ЕГО деньги, он их ДОБЫЛ!!! К нему, таким же макаром, но в меньших объемах, ползут на пузе сирые холопы яго, мэры городов и главы районов, подай копеечку, кормилец, озябаем холодной и помираем голодной смертию.
В результате, если где-то в парк Пердей завезут доски построить песочницу и качели, местные дикари тут-же растащат их себе на заборы, посчитав даром духов предков, карго! Ибо находящаяся на территории проездом из пизды в могилу биомасса не в курсе и знать не желает, сколько конкретно ее налогов ускакало в федеральный центр, а скока в региональный бюджет, и на что там все тратится.
В гнилых Европах все не так. Так каждый бюргер/мусье точно знает, сколько он заплатил налогов федеральному правительству, а сколько муниципалитету, который клятвенно обещался выполнить 29 пунктов требований избирателей. 27-м там была песочница в парке для детей, так что эти спизженные приехавшим с дикой РФ доски не НИЧЬИ, а именно ЕГО ЛИЧНЫЕ, он на них деньги давал. И в Полицию заявит так же, как будто у него обнесли личный сарай и кухню.
Т.е. у них там люди ХОЗЯЕВА СТРАНЫ, а у нас так...

Когда я был молод и кра..., в смысле, не слишком старый и более-менее не страшный, появились у меня первая банковская карта, первый телефон... Примерно в те же времена появились и первые автоответчики (дальше - "роботы").
Поначалу они были неопытные, и я помню фразу одного из них: "Простите. Вероятно, этот вопрос слишком сложен для меня". Но потом они осмелели, стали просить уточнений. Процедура вызова оператора стала напоминать квест с поиском нужного вопроса. Очень долго таким универсальным был вопрос: "Атомный вес серы". Потом вдруг Сберовский, кажется, робот на этот вопрос ответил: "32. Чем еще я могу помочь?", а в другом месте на вопрос: "В чем смысл жизни" робот ответил: "У каждого он свой". Сссобака)) На днях мы с бывшей женой прорвались после 5-минутной карусели запросом "хочу подать жалобу на робота". Очень долго боролся в свое время Альфа-банк. Зато теперь он сам переключает на оператора даже без запроса. Я так подозреваю, что это следствие трудоустройства поколения "успешных менеджеров". Они прочему-то считают, что робот должен ответить почти на любой запрос, хотя на самом деле робот должен удовлетворить запрос звонящего, в том числе, своевременным соединением с живым человеком. Улавливаете разницу. Ведь, на самом деле, мы звоним на две категории вопросов: либо стандартные для данного робота (где находится отделение банка/почты, баланс по карте, как записаться к врачу и т.п) - ответ берется из списка ответов; либо же нестандартные (почему у меня сняли деньги за разговор с Алма-Атой [если я туда не звонил]). И робот должен просто тупо выделять стандартные запросы и переадресовывать оператору нестандартные. Но воз и ныне там. И ситуация все лучшЕЕ и лучшЕЕ. А до этих дебилов-разработчиков все никак не доходит осознание, что их "лучшее" враг их же "хорошего". Эх, если бы директором был я...