Несмешные истории

Дядя Коля.

Эта история не веселая и не грустная. Просто зарисовка из жизни.

Весной этого года я слег в больницу с пневмонией. Все довольно типично: сначала грипп, потом кашель, бронхит ну и, видимо, поздно стал принимать антибиотики.

В палате было пять коек, одна из которых была с вещами, но без человека, потому что лежавшего там дядьку на днях укатили в реанимацию на второй этаж. Поскольку мужских пневмонических палат в отделении было всего две и обе они были забиты под завязку, новых пациентов складывали прямо в коридор. Передо мной кого-то выписали, поэтому повезло со свободным местом.

Через день после меня возле нашей двери в коридоре положили пожилого мужчину, который был невероятно худ, истощен и сильно кашлял. По разговорам, доносившимся из-за двери, было понятно, что он не может есть, его все время рвет, он с трудом двигается, а положили его сюда с пневмонией.

Еще через пару дней в нашу палату пришла санитарка, которая молча собрала в пакетик вещи с пустующей кровати и прикроватной тумбочки. На наши вопросы она не отвечала. Это означало, что лежавший здесь товарищ зажмурился. Истощенного старика из коридора сразу же переложили в палату.

Звали его дядя Коля и было ему 56 лет. Из всех мужиков в нашей палате он был самым младшим, не считая меня. Похож дядя Коля был на заключенного Освенцима. По-началу, он еще мог сам вставать, но через пару суток ему уже требовалась помощь и совсем скоро он не мог самостоятельно даже сесть на кровати, чтобы попить или поесть. Просил нас его приподнять или подержать подмышками стоя, пока он ссыт в утку (есть такие специальные утки, похожие на канистру). В общем, дядя Коля потихоньку «доходил», как говорили на Колыме. Жена его, приходившая почти каждый день, рассказала, что плох он не столько из-за пневмонии, сколько из-за целой кучи других хронических болячек, которые постепенно выедали жизнь из его тела. В частности, сильнейший диабет и какая-то серьезная операция на желудке в прошлом.

Дядя Коля мало с нами общался. В основном, часто стонал и тяжело дышал. У него были какие-то перебои с сердцем и это было больно. Приносили ЭКГ, давали ему какие-то колеса, которые он даже не мог сам выпить. Но находился он при этом в полном сознании и здравии ума. Увидев у одного мужика флотскую наколку, рассказал, что в молодости и сам служил на флоте – плавал на тральщике.

Однажды, мы разгадывали сканворды и не могли найти ответ на вопрос: как называется человек, который кормит лошадей? Версии были разные, но ничего не подходило. Пока вдруг с дяди Колиной койки не донесся слабый стон:

- Куражист…

Сначала мы не поняли и переспросили. Думали, вдруг ему плохо или еще чего.

- Ку-ра-жист! Ну кураж блядь – это корм для лошадей…

И, действительно, подошло. Оказалось, дядя Коля слушал наши разговоры и все понимал. Это вселяло надежду. Только теперь я прочитал, что правильно было «Фуражист», но в том сканворде первая буква не имела особого значения.

А особо запомнилось мне вот что. Как-то раз к дяде Коле пришел сын. Был он одет в черный такой пиджак со строгим воротником, как у священников в американских фильмах. Оказался и впрямь протестантский пастор, довольно дружелюбный. Дело было в типичном русском городе, поэтому выглядело это крайне необычно. Сын приходил почти каждый день и задавал какие-то тупые шаблонные вопросы. Справлялся о самочувствии, спрашивал ничего ли не надо и как будто просто высиживал минут двадцать для приличия, после чего уходил. Было видно, что отношения у людей не самые близкие.

Они разговаривали негромко, но в маленькой палате слышимость была, как в коммуналке. А поскольку скука одолевала дикая, то от неимения лучших занятий каждый направлял взор своих больших ушей в сторону пасторской болтовни. Однажды, он спросил у дяди Коли:

- Бать, хочешь ли ты причаститься?

- Чего?

- Ну причаститься. Причастие то есть.

- Да я пока не собираюсь умирать – с шутливой издевкой сказал дядя Коля. Интонация была примерно такой: «не дождетесь!».

Хотя, откровенно говоря, ему был уже пиздец. Он еле дышал и уже даже не мечтал о том, чтобы присесть на кровати. Я рад, что меня выписали раньше, чем он умер. Уходя из палаты я пожал ему руку и пожелал скорейшего выздоровления. Он немного улыбнулся сквозь боль.

Для меня дядя Коля навсегда останется стойким оптимистом, который не падал духом даже тогда, когда отказывало его тело. Не уверен, что я бы так смог.

Чудо! Чудо ли?
(слегка медицинская история)

В детстве не замечаешь людей в возрасте, но соседка тётя Тоня была особенной. Миниатюрная, красивая, с живыми улыбающимися карими глазами, подчеркнуто аккуратная, всегда в модных платьях, пошитых опытной портнихой, и на каблучках.
Мужа звали Григорий Ильич. Весёлый, энергия ключом, водопадом, да что уж там - вулканом била! Потрясающе интересный, жизнерадостный мужчина. Последний раз его видела в 1985, незадолго до смерти. Причём обратила внимание на стремительную походку мужчины в элегантном серо-синем пальто и белом развивающемся шарфе, а потом уже узнала. Ему было 82.
Деток у них не было, но часто приезжали племянники из Краснодара, помню Машу и Алика.
Тётя Тоня 1918 года рождения.
В войну у неё погиб жених, а сама она после рытья окопов испытывала проблемы с ногами, одно время вообще не ходила. В общем, считала, что жизнь к 30 закончится.
Но прошло время и она встретила мужчину, поженились. Офицер, красавец, наполовину грек. Звали его Федор Ильич Заграфов. Прожили они дружно лет 15 и умер Федор.
А через время его старший брат, Григорий, начал ухаживать за Тоней, причём так пылко, настойчиво, феерично, что она сдалась - уже перед соседями было неудобно.
Поженились они. Ей было 48, ему 63. Прожили они счастливо, весело и содержательно 18 лет.
Как она потом рассказывала, оба мужа её ни разу Тоней не назвали. Я удивилась. Оказалось, только Тонечкой.
Уже чудес хватает...
Подружилась она с моей мамой крепко. Потом перестали быть соседями, но всю жизнь поддерживали тёплые отношения.
К еде тётя Тоня относилась правильно, только здоровая пища. Даже были у неё рыбные дни, вторник и пятница, кто помнит?
На здоровье не жаловалась, на каблучках бегала до 77 лет.
Но с возрастом подводило зрение, которое она бесполезно лечила. Сказали, что надо делать операцию, а не капельки капать. На одном глазу была одна из двух: или катаракта, или глаукома, вот не помню точно. На другом бельмо. И к 80 она видела только светящуюся люстру, окно днём и тень человека, проходящего перед окном. Всё.
А потом она отказалась от мяса, оно ей опротивело. Только рыбу. И все дни у неё стали рыбные.
А менее чем через год бельмо у неё отсохло, что ли. Отвалилось. Что со вторым глазом, не знаю, но деньги она стала хорошо различать, а это показатель, согласитесь!
Хотите верьте, хотите проверьте на себе. Думаю, вреда не будет. Что медицина скажет? Этого не может быть? Конечно, не может! Но было.
Моя мама дружила с ней около 40 лет. Я у тети Тони бывала. Это всё лицезрела - и почти слепую, и вновь видящую миниатюрную женщину.

P.S. Все имена, отчества и фамилии, а так же названия подлинные. Как и вся история.

В конце 80х знал лабораторию, довольно отдаленную от Украины. Там до Тихого океана пешком. Поэтому просто изумился списку фамилий на дверях лаборатории - Охота, Щека, Пустота, Кучма и т.п. Числом до десятка душ. Ни одной нормальной русской фамилии. Из запорожских казаков, что ли? Ну и местничество развели, подивился я. Все свои, чужих не держим.

Очень дружный оказался коллектив. И я бы сказал, тароватый. Зайдя в подсобку, обнаружил там чудовищных размеров и нетрадиционной формы ящик цвета хаки. Наверняка раздобыли у военных. Кузькиного Папу в нем, что ли, держали?! - взволнованно подумал я.

Заглянул внутрь ящика и обомлел - с детства обожаю магниты. Выковыривал их из всех сломанных игрушек. Гордо отмечу, что я из донских казаков. Иначе бы меня, похоже, сюда на порог бы не пустили. Но такая добыча нам и не снилась. В ящике их было почти доверху. Слепились грандиозной кучей самой причудливой формы. Для сбора этой коллекции понадобилось бы разламывать все вышедшие из строя научные приборы в этом довольно крупном городе где-то полвека. Что, несомненно, и произошло.

Никто не смог мне объяснить, нахрена им эти магниты в таком количестве. Когда и зачем возникла эта традиция? Не знал никто. Но ее ревностно продолжали молодые аспиранты. Проходя мимо вузовской свалки, бросали вялый, но хозяйственный глаз на все ее обновления. Да, это была Охота.

Сотрудники на вид обычные люди. С родным русским языком. Колорит выражался в сущих мелочах. Общий юморной настрой коллектива, с хитринкой и покерфейсом. Прорывало только при сильных отрицательных эмоциях. Например, при необходимости скучной, но неизбежной работы. Тогда они начинали петь. Пустота, грузный мрачный мужик с бородой и без всякого оселедца, яростно швырял на свой стол пачку студенческих работ, разворачивал свой стул задом наперед и принимался на нем мерно скакать, как на лошадке, углубившись в проверку. При этом он гудел неплохим басом - гойда, гойда, гойда!

И чуть со стула я сам не свалился, когда впервые увидел стремительно вошедшее научное светило, возглавлявшее этот казацкий притон. Это был легендарный Владимир Иванович Война. Я немного сбил опознавалки, это известный ученый, но звучит в том же духе. Он обладал ярко выраженной внешностью таки совсем другой национальности. Смахивал на Макса Берковича из "Однажды в Америке". Надменно сжатые выпуклые губы, сметливые насмешливые очи. Как авторитетный руководитель этого казачьего хора он смотрелся весьма живописно. Прям-таки каган из хазарского царства.

Знакомство наше потом продолжилось. О своем происхождении Владимир Иванович не рассказывал, а я спрашивать стеснялся. Одно могу сказать - он из конца 30х. Наверно, случилась однажды любовь красного украинского казака в революционных шароварах и красной еврейки с наградным парабеллумом.

Иногда на дружеских пирушках он проговаривался. Заметил вскользь однажды, что в паспорте он русский. С такой интонацией, что несказанно удивлен этому обстоятельству.

В другой раз заметил грустно: раньше его внешность очень помогала в контактах с некоторыми московскими конторами. А теперь нет, все свалили..

Но самый перл он выдал в ответ на ехидное замечание ректора, с чего бы это Владимир Иванович устраивает в свою лабораторию исключительно казачьих исследователей. Это и была роковая точка прокола - сильная негативная эмоция. Он вежливо пытался промолчать всей своей мудрой еврейской половиной. Но горячая казачья кровь вдруг вскипела в нем. Владимир Иванович не на шутку обиделся.
- Нет, а что мне еще остается? Вам не нравится казачье кубло. Но все другие хорошие ученые по моей специальности в этом городе только евреи. И что я могу сделать, когда все они сидят на чемоданах?

Наш город отмечал свой день рождения. На стадионе был устроен большой спортивный праздник: футбол, волейбол, настольный теннис, баскетбол, городки... ну, и в том числе был и турнир по шахматам, в котором участвовало человек 50, из них четыре женщины. Самой младшей из женщин, Аллочке, было лет 6-7, это была совсем уж слабенькая шахматистка, которая проигрывала партию за партией и после каждой игры плакала. Закончила турнир с нулём в графе "очки". Но наша сильнейшая шахматистка взяла второе место в общем зачёте, поэтому в номинации "женщины" оказалась и Аллочка, получившая бронзовую медаль и соответствующую грамоту. На пьедестале почёта Аллочка тоже плакала, но это были слёзы счастья.