Поиск по автору:

Дожили до того, что когда ребёнок спрашивает о цветах радуги, мы настораживаемся.

Хотел я как-то купить небольшой земельный участок. Вышел на одного брокера, который взялся помочь. Мы договорились встретиться возле супермаркета на окраине города. Когда я подъехал на своей машине, он предложил оставить её возле супермаркета и пересесть к нему, так как необходимо было по грунтовой дороге забираться на возвышенность, а туда мой седан с низкой подвеской мог и не доехать. Я сел в «Рендж-Ровер» брокера, и мы поехали. «Хорошая машина! — похвалил я по дороге его внедорожник. — Впервые на ней еду». Вскоре мы, немного не доехав до нужного места, остановились, так как даже его «джип» дальше бы не проехал. Мы вышли из автомобиля, и брокер сказал, что оставшиеся сто метров нужно пройти пешком. И мы стали взбираться по каменистому крутому подъёму. Мой попутчик был весьма грузным и тяжело дышал. Одышка безжалостно душила его. Я то и дело замедлял ход, чтобы он не отставал. Когда мы добрались, брокер шумно отдышался, вытер со лба пот, а потом выдал самый что ни на есть афоризм:
— Хорошей машиной должна быть не та, в которой сидим мы, а та, которая сидит в нас.

Учить гепарда бегать не пристало черепахе.

Мой шурин ездил в Ессентуки для санаторно-курортного лечения. Любимой его процедурой был гидромассаж, во время которого лежишь в специальной ванне, а медсестра при помощи напорной струи воды проходит по всем проблемным зонам тела. Это тонизирует мышцы, улучшает кровообращение, оказывает благотворное влияние на нервную и иммунную системы. Короче, полезная и приятная штука.
Когда мой шурин — кавказский мужчина — после окончания первой процедуры вылез из ванны, то увидел, что она в волосах.
— Извините, — сказал он медсестре, — я, кажется, засорил ваш резервуар.
Медсестра, немолодая весёлая женщина, махнула рукой:
— Да бросьте, ерунда это всё. Вот приходил ко мне один пациент, так у него волосяной покров был — мама не горюй! Я его как увидела, говорю: «Ложитесь в ванну, будем мыть вашу бурку».
Медсестра была словоохотливой и каждый раз вспоминала забавные истории из своей практики. Вот один из её монологов:
— Это я сейчас в гидромассаже, а раньше трудилась в грязелечебнице. Чего там только не повидала! Однажды пришёл высокий красивый мужчина. Серьёзный такой, солидный. Направили его ко мне на ректальное грязелечение. С простатой неполадки. Я ему говорю: «Раздевайтесь и примите коленно-локтевое положение». А он стоит и не двигается. Стесняется. Видать, не представлял, что за процедура его ждала. Короче, уломала я его, раздела, и поставила в нужную позу на кушетку. А он весь напряжён, как студент на экзамене. «Не стесняйтесь, — говорю, — расслабьтесь, я же врач». Ну и ввожу в него тампонатором Здравомыслова ректальный грязевой тампон. И тут мужчина как вскочет! Схватил трусы, брюки, рубашку и, одеваясь на ходу, выскочил вон из процедурной. Я его потом через два дня снова увидела. Вышла из кабинета, чтобы пригласить пациента, смотрю — мой красавец идёт по коридору. Солодковые ванны принимал, наверное. Увидел меня и метнулся к дальней стороне коридора. А потом бочком так, прижавшись к стеночке и не сводя с меня глаз, прошмыгнул мимо и затруси́л прочь, иногда оглядываясь назад. Больше я его не видела. А может и видела, кто знает?! У меня ведь память на лица плохая. Пришёл как-то пациент и говорит: «Здравствуйте! Вы меня помните?» А я ему: «Не помню, но всё равно проходите». Он вошёл, разделся и принял коленно-локтевое положение. И тут я говорю: «А-а-а, так это вы!»
Монолог периодически перебивался смехом моего шурина. А медсестра продолжала:
— Так что, милок, повезло тебе крупно, что встретил меня не в грязелечебнице, а на гидромассаже, а то бы не хохотал ты сейчас, а бегал от меня прочь.

Раньше люди больше ценили духовную связь, теперь — мобильную.

В наше время выслушать человека и понять, чем он дышит, способен лишь врач-пульмонолог.

Мой тренер по шахматам Александр Шакаров научил меня многому. Он был для меня кумиром, и я подражал ему в самых разных вещах. Например, перенял у него необычный трюк, используемый во время чтения шахматных книг. Как известно, они содержат в себе множество диаграмм, и когда требуется обдумать позицию за чёрных, то очень удобно переворачивать книгу вверх ногами, чтобы позиция на диаграмме представала со стороны чёрных. И хотя фигуры и пешки на диаграммах тоже переворачиваются вверх ногами, это всё равно удобнее, чем смотреть на позицию со стороны белых, но искать ход за чёрных.
На заре моей тренерской деятельности я вёл небольшую секцию для детей в Доме культуры. Как-то пришла туда в конце рабочего дня одна мамаша с сыном. Хотела записать его на шахматы. Администратор направил их ко мне. Они вошли, и я попросил их подождать десять минут, чтобы докончить урок. Предложил им стулья; они сели, а я продолжил занятие. Ну и по обыкновению переворачиваю то и дело книгу вверх ногами. Когда урок закончился и я подозвал новенького к шахматной доске, чтобы проверить его, мамаша сказала, что они торопятся и подойдут в другой раз. Они вышли, а я через некоторое время закрыл кабинет, спустился вниз и собрался уходить домой. На выходе из здания меня окликнул администратор. Я придержал дверь, он подошёл, и мы вышли на улицу. А затем он рассказал, как, выйдя от меня, женщина ему пожаловалась:
— Я, конечно, слышала, что шахматисты немного со странностями, но чтобы читать книгу вверх ногами?!

Что для одних — азбучная истина, для других — китайская грамота.

Сворачивая от жены налево, мужья поворотники не включают.

Если не можете прийти к полному консенсусу, приходите к худому.

В 1993 году японский писатель Ватару Цуруми написал скандальную книгу «Полное руководство по самоубийству», которая привела к значительному росту числа суицидов в стране. Я заинтересовался биографией автора и был уверен в том, что, написав свой учебник, он и сам закончил жизнь самоубийством. Выяснилось, однако, что Цуруми не только не сделал этого, но и написал в 1996 году книгу под названием «Руководство по перестройке личности».
Как тут не вспомнить реплику секретарши Верочки из фильма «Служебный роман», адресованную Самохвалову: «Гад какой!»

Хороший дом, как и хороший человек, должен в первую очередь быть простым и тёплым.

Жена попросила меня, чтобы в качестве «группы поддержки» я пошёл с ней к стоматологу. Пока она была в кабинете врача, я ждал в приёмной. На столе лежали журналы. Взял один из них и стал листать. Наткнулся на интервью с врачом-дерматологом. На фотографии он позирует в белом халате, а на запястьях видны... татуировки. Когда мы с женой вышли из клиники, рассказал ей о татуированном дерматологе. «Ты знаешь, — сказала жена, — у меня тоже случился небольшой когнитивный диссонанс. У стоматолога не хватало двух зубов, а те, что имелись, были кривыми».

Любая критика оздоровительна: похвала открывает аппетит к последующим успехам, нейтральная оценка мотивирует на самосовершенствование, а порицание вырабатывает иммунитет к неудачам.

Шахматы, конечно, интеллигентная игра. Но некоторые могут усомниться в этом, узнав, что в теории дебютов есть вариант, который носит название «Задница обезьяны». История такова. В семидесятых годах прошлого века английский мастер Найджел Пова придумал оригинальную идею, которая выглядела настолько экстравагантно, что когда он показал её своему одноклубнику Кеннету Коутсу, тот воскликнул: «Если это идея приживётся, то я — задница обезьяны!» Идея прижилась.

Трудно остановить человека, который решил не вставать с дивана.

Каждая дырка от бублика мечтает стать дыркой от спасательного круга.

У Александра Сергеевича Пушкина в романе «Евгений Онегин» есть такие строки: «Как уст румяных без улыбки, без грамматической ошибки я русской речи не люблю».
А я, наоборот, великий и могучий больше люблю без грамматических ошибок. Когда писал книгу «Мои шахматы», то неоднократно с перфекционистским занудством проверял текст на наличие ошибок. Но одну не заметил. Прозевали её и редакторы с корректорами. В конце книги был список под названием «10 сильнейших гроссмейстеров, которых выиграл». Был пропущен предлог «у». Первым ошибку заметил один из тех гроссмейстеров, чьё имя было в списке. Он спросил:
— Надеюсь, на твоей полке с выигранными гроссмейстерами мне выделено почётное место?

Этноцентризм — это обнаглевшая самобытность.

Самоубийства людей редко бывают полезными. Конечно, если речь не идёт о случаях героизма на войне, когда боец взрывает себя гранатой, чтобы уничтожить вместе с собой окруживших его врагов. В животном мире, однако, имеются удивительные примеры самопожертвования. Разумеется, происходит это не осознанно, а инстинктивно. Ген самоубийства в этих организмах заложен природой и служит цели продолжения рода. Но этот факт вовсе не преуменьшает подвижнический дух поведения братьев наших меньших.
Нерест лососей — один из самых ярких примеров самопожертвования. Эти рыбы, как известно, живут в океанах, но нерестятся в реках, возвращаясь на места своего рождения. Нерестовые реки им нужны из-за пресной воды, так как икринки могут развиваться только в ней. Сразу после нереста самки лососей, обессиленные от тяжёлой миграции, погибают. Интересно, что они могли бы и выжить, если бы после откладывания икринок, начали полноценно кормиться. Однако нерестовые реки, эти «роддома» для рыб, довольно холодны и скудны, поэтому взрослые лососи инстинктивно приберегают корм для своей молоди. Они фактически объявляют голодовку, чтобы не стать конкурентами для своего потомства.
Ещё более поразительное самопожертвование практикуется у пустынных пауков из рода стегодифус. Отложив яйца, самка прогрызает в коконе отверстие, через которое потомство выходит наружу, но сама выбраться оттуда уже не может, и её тело будет служить кормом для новорождённых паучат. И это вовсе не несчастный случай. Учёные выяснили, что уже в процессе откладывания яиц, кишечник паучихи начинает преобразовываться в кашицу и несчастная (а может, и счастливая) по факту запускает в этот момент сложный механизм самоубийства, готовя себя в качестве будущего обеда для своих детей.
Такой вот альтруизм. Если, конечно, можно этот термин применить к рыбам и паукам.

«Наклонись» — это самый логичный глагол повелительного наклонения.

В поисках приключений не окажись в заключении.

В последнее время в новостях то и дело мелькают сообщения о том, что где-то демонтировали памятник Александру Пушкину. В связи с этим хочется в очередной раз восхититься строками поэта: «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...»

Ещё не скоро будет сдана в эксплуатацию дорога в светлое будущее.

Молодости свойственны чудачества и крайности. Так, некоторое время я делил людей на своих и чужих по их отношению к «Бедным людям» Достоевского. Ненавязчиво подводил собеседника к обсуждению и вскоре делал выводы: если повесть его не трогала, то он попадал в своего рода «чёрный список», и наоборот. Эпизод, когда старик Покровский бежит за гробом сына, а книги вываливаются из рук, был главной лакмусовой бумажкой. Если «испытуемый» признавался, что, читая эту сцену, плакал, то с ним впору было пить на брудершафт. Группа крови совпадала.

Лучше быть в поиске, чем в розыске.

В январе 1998 года я поехал в Испанию на два опен-турнира: в Линарес и Убеду. «Отцом» этих турниров являлся Луис Рентеро — харизматичный организатор, известный, кроме всего прочего, и своим непримиримым отношением к коротким ничьим, за которые даже штрафовал.
Казалось, что мне, ненавидевшему не только короткие, но и любые ничьи, навлечь на себя гнев «тирана» не удастся. Но это едва не случилось. В четвёртом туре опена в Убеде, встречаясь чёрными с соотечественником Вигеном Мирумяном, я закончил партию аж на шестом ходу. Но это ещё цветочек. Ягодка же в том, что я... проиграл!
Дело было так. При подготовке к партии я весь вечер ломал голову над тем, как можно в ответ на 1.е4 применить мою коронную защиту Филидора, но при этом избежать любимой Вигеном венской партии. В конце концов нашёл любопытный порядок ходов и довольный заснул. Наутро всё пошло так, как я и задумал — домашная заготовка сработала. Но тут, получив комфортную позицию, я вдруг на пятом ходу решил сымпровизировать. Вместо хода пешкой, который я изучал при подготовке, я решил сделать ход конём, который заметил во время игры. «Новинка» выглядела блестяще — чёрные создавали одновременно три угрозы. Ничтоже сумняшеся, я выпрыгнул конём на g4. И тут, словно несчастный профессор Плейшнер из кинофильма «Семнадцать мгновений весны», я понял, что допустил роковую ошибку. Белые могут просто отойти слоном и, защитившись от всех трёх угроз, остаться с лишней пешкой. В ожидании хода соперника я мысленно бился головой об стенку: вся подготовка — коту под хвост! И словно тот же Плейшнер, приготовивший на случай провала ампулу с ядом, я решил: найдёт ход 6.Сe2 — сдамся!
Нашёл, конечно. Расстроенный, я быстро покинул игровой зал. Всё, что случилось дальше, знаю лишь понаслышке. Наш столик, где остался сидеть смущённый Виген, облепили любопытствующие. Пришёл Рентеро. Стали изучать бланки. Фигуры подвигали. В конце концов решили, что всё по правилам.
Успокоившись, я сожалел об импульсивном поступке. Пешка так пешка — сдаваться-то зачем?! Только людей зря потревожил.
Несмотря на скромный спортивный результат, из Испании я вернулся в хорошем настроении. Поездка впечатлила. Да и могла ли не впечатлить страна, где вино ненамного дороже воды, где в кафе, помимо салфеток и пепельниц, на столики кладут тарелки с оливками, где вечерами люди зажигают костры, играют на гитаре, танцуют и поют. Бьюсь об заклад, что даже у самого убеждённого аскета в душе предательски зашевелился бы эпикурейский червячок.

Как правило, самыми оголтелыми критиками являются те, кто в жизни не написали ни одного толкового текста.

Был я как-то в гостях у одного своего приятеля. Посидели, пообщались, а потом он достал из антресоли шахматы, сдул с них пыль и предложил мне сразиться. Сели играть на диване. В самый разгар партии из соседней комнаты вышла четырёхлетняя дочь приятеля. Она подошла к доске и с удивлением в глазах стала смотреть на передвижения наших фигур. Потом вдруг размашистым движением руки смахнула с доски все фигуры, топнула ногой и заявила:
— Мне не нлавитса эта дулацкая игла!
Шок был настолько сильным, что мы с приятелем остолбенели. Потом его лицо побагровело и было видно, что он подбирает подходящие слова, чтобы выплеснуть гнев. Девочка, воспользовавшись заминкой, важно поправила на голове огромные розовые банты и неспешно удалилась в ту же комнату, откуда появилась минуту назад.
Приятель от увиденного сменил гнев на милость, оттаял, и мы с ним посмеялись. А потом я рассказал ему историю о том, как один любитель шахмат троллил своих соперников. Он обучил свою собаку тайной команде, при которой она во время партии якобы нечаянно лапой смахивала с доски все фигуры. Разумеется, происходило это в тот момент, когда любитель получал проигранную позицию.
— Надеюсь, ты не думаешь, что я тоже специально обучил дочку? — спросил мой приятель.
— Конечно, не думаю, — ответил я, — ведь когда дочка смахнула фигуры, твоя позиция была лучше.

В конце декабря 1998 года президент Армении Роберт Кочарян вручал премии лучшим спортсменам года и их тренерам. На церемонии был и я со своим учеником Габриэлом Саркисяном. Во время банкета за нашим столиком в числе прочих сидел жизнерадостный усатый мужчина средних лет. Мы с ним обменивались репликами, шутили. Когда вышли на улицу, я сказал Габриэлу:
— Какое знакомое лицо было у того весёлого мужика напротив нас.
Габриэл удивлённо посмотрел на меня. Поняв, что я не шучу, он стал смеяться. Затем объяснил:
— Так это же Хосров Арутюнян, бывший премьер-министр и нынешний спикер парламента.

Не знаю, откуда это пошло, но армяне любят давать своим детям необычные имена. Сплошь и рядом можно встретить Гамлетов, Офелий, Лаэртов и других шекспировских персонажей. Помнится, в одном из интервью Гарик Мартиросян вспоминал, что видел в Армении телепередачу, где в студии, помимо ведущего, было двое гостей. Обоих звали Фердинанд. «Во всей России, — удивлялся Мартиросян, — не найдётся ни одного Фердинанда, а тут сразу два в одной передаче!».
Да что там Фердинанд — я был знаком с человеком, которого звали Чапаев.
Но то, что рассказал мне шурин, просто феерично. Встретил он как-то одного своего знакомого, который является работником патрульно-постовой службы Одинцовского УМВД. Тот говорит: «Виталий, странные у вас, армян, иногда встречаются имена!» И далее пэпээсник рассказал забавный случай. Во время патрулирования он и его напарник увидели на просёлочной дороге двух мужчин, которые, жестикулируя, что-то громко обсуждали. Патрульные решили на всякий случай их проверить. Остановились. Напарник вышел из машины и попросил у мужчин документы. Те предъявили. Он открыл армянские паспорта и стал их изучать. Потом вдруг развернулся и, корчась от беззвучного смеха, пошёл обратно к машине. Сев в неё, дал волю эмоциям. Отсмеявшись, передал документы нашему пэпээснику и сказал:
— Взгляни, кому мы помешали дискутировать!
Тот взял паспорта и стал читать. Одного из мужчин звали Пушкин, другого — Некрасов.

Плохие повара худые, потому что сжигают много калорий...

Забрал сына со школы. Он меня по дороге спрашивает:
— Пап, ты знаешь что такое Туманный альбион?
— Лондон, — говорю.
— А Белокаменная?
— Москва.
— Страна восходящего солнца?
— Япония.
— Молодец, папа! Это мы на литературе сегодня проходили.
— Город на Неве тоже проходили?
— Нет.
— А знаешь, какой это город?
— Ереван, что ли?
— Ереван?
— Ну да. Здесь же все на «Ниве́» любят ездить.

Мой отец никогда не ругался матом. И меня учил, что пачкать свой рот не следует. Скажу откровенно — мне это удавалось не всегда.
Однажды я вёз отца на своей машине по каким-то его делам. Ехали по скоростной дороге. Вдруг на нашем пути оказался разворачивающийся в неположенном месте автомобиль из встречного потока. Кое-как избежав столкновения, я выругался с использованием традиционных в таких случаях слов, в которых неприглядным образом фигурирует мать адресата. Это было в первый раз, когда я не сдержался возле отца. Мы немного проехали в неловком молчании, а потом отец, видимо, поняв каким-то родительским чувством то смущение, которое я испытывал, не глядя на меня, произнёс:
— Ты знаешь, все те слова, что ты сказал о том водителе, абсолютно справедливы, и я искренне присоединяюсь к ним.

Многие ошибочно полагают, что я баскетболист. Когда говорю, что шахматист, ошибочно полагают, что я над ними издеваюсь.

Когда памятники разрушает народ — это вандализм, а когда государство — демонтаж.

Первые мои две партии с гроссмейстером Смбатом Лпутяном — обе в чемпионатах Армении (1997 и 1998) — закончились его победой. Особенно запомнилась вторая из них. Тот турнир я начал крайне неудачно — пол очка из четырёх, — и пятую партию с Лпутяном очень уж хотелось выиграть, чтобы не только изменить неудачный ход турнира, но и отреваншироваться за поражение предыдущего года. При подготовке к партии мне в голову пришла шальная идея, которую я с помощью отца — бывшего парикмахера — немедленно реализовал: я постригся наголо. Практически до блеска. Посчитав, что смахнул таким образом со своей головы не только волосы, но и дурные мысли, я, полный решимости выиграть, надел белый костюм и отправился на тур. Однако всеобщее внимание так меня сконфузило (не могли сдержать улыбок не только Смбат и остальные одиннадцать участников чемпионата, но и многочисленные зрители в зале), что я перепутал порядок ходов и ошибся аж на четвёртом ходу. Соперник сразу же воспользовался подарком и уравнял позицию. Расстроившись, я допустил ещё несколько ошибок и быстро проиграл. Смбат после партии, смеясь, посоветовал: «В следующий раз голову меняй!»
Зря он это сделал. Следующую нашу с ним партию в чемпионате 1999 года я выиграл в разгромном стиле.

Шурин и его жена гостили у нас в Сингапуре. От местной еды были в восторге. Особенно нравились приготовленные методом стир-фрай грибы шиитаке. Улетая обратно в Москву, повезли с собой несколько пачек этих грибов.
Через некоторое время решили приготовить их. Сушённые грибы нужно было проварить в течение получаса, а затем обжарить. И вот начали мои родственники готовить. Вскипятили воду, бросили туда пачку шиитаке и стали накрывать стол, предвкушая вкусную трапезу по сингапурским мотивам.
Дальше события стали развиваться примерно так же, как в советском художественном фильме «Когда наступает сентябрь». В нём прилетевший из армянского города Аштарак в Москву дедушка готовил вместе с внуком-первоклассником шашлык на балконе московской высотки, а соседи, увидев дым, вызвали пожарных.
Квартира моего шурина тоже привлекла внимание соседей. И они пришли к нему домой. Гурьбой. Человек десять-пятнадцать.
— Ребята, вы в порядке? — спросил кто-то из них, когда дверь открылась.
— Вроде да, а что случилось? — поинтересовался шурин.
— Да ведь от вашей квартиры газом несёт так, что за версту чувствуется.
Тут мой шурин понял, в чём дело, и поспешил успокоить бдительных соседей:
— Это шиитаке. Грибы такие. Когда их варишь, они пахнут газом. Но вкусны невероятно. Попробуете?
— Ну уж нет, — хором отказались соседи, — вы уж как-нибудь сами. — И стали расходиться по домам.

Свой первый афоризм я написал в мае 2012 года в Берлине, увидев у входа в клинику смачно затягивающегося сигаретой врача. Я подумал: «Трое вызывают недоверие: курящий врач, хохочущий священник и причёсанный шахматист».

Восемнадцатая буква армянского алфавита произносится «гх». Это довольно непростой звук для тех, у кого родной язык русский. Когда я только переехал в Армению, этот звук и мне плохо давался. Вернее, звук я произносил, но путал, в какой ситуации нужно говорить «гх», в какой — «г», а в какой — «х». Если произнести неправильно, то слово может приобрести совершенно другое значение.
Как-то с друзьями мы пошли в ресторан. Когда к нашему столику подошла официантка, один заказал жареного цыплёнка, другой — говяжий кебаб, а я решил взять шашлык из ягнятины. Но из-за ошибочного использования буквы «гх» ни официантка, ни мои друзья меня не поняли. Более того, они были шокированы. Ведь заказал я не что иное, как... пиковый шашлык. Такого никто из них не слышал, чтобы из карточной масти делали шашлык.
— Пиковый шашлык? Вы уверены? — спросила официантка.
— Ну да, — ответил я, — что-то не так?
— Может ты курицу хочешь? — попытался помочь один из друзей.
— Да нет же, — возмутился я, — мне нужен обыкновенный пиковый шашлык!
Все в недоумении смотрели друг на друга. А понять и в самом деле непросто. Это то же самое, если на русском вместо хлеба попросить Глеба.
— Мне очень жаль, — растерянно сказала официантка, — но я не могу понять, что вы заказываете.
Когда стало очевидно, что ситуация тупиковая, я прибег к помощи междометий.
— Ну что здесь непонятного? Бе-е-е... — заблеял я.
Тут, конечно, до всех дошло. Больше всех смеялась официантка. Потом раскрасневшаяся сказала:
— Извините, пожалуйста, что не сразу поняла.
— Ничего страшного, — сказал я, — мне однажды в Италии хрюкать пришлось — так что не впервой.

Иногда простые для одних людей вещи для других оказываются непосильными. Так, моя ученица из Вьетнама не могла выговорить моё имя. Она говорила: «Асот».
Однажды я четверть урока провёл в логопедических упражнениях, пытаясь переучить её. Для начала добился того, что после многократных попыток она выговорила букву «ш». Когда она несколько раз её повторила, я попросил сказать «Ашот». Но тут произошло неожиданное: «ш» она произнесла, но деградировала последняя буква, и получилось «Ашос». Тогда я взялся за букву «т», но тут исчезала «ш» и девушка вновь говорила «Асот». Это было удивительно: буквы «ш» и «т» в отдельности она произносила, но вместе в одном слове не могла, каждый раз заменяя одну из них на «с».
Так я и остался для неё наполовину Асотом, наполовину Ашосом.

Каждый раз, когда речь заходит о самообладании и выдержке, мой отец вспоминает одну историю. Случилась она в середине восьмидесятых годов в парикмахерской, где он работал.
Один из мастеров учил племянника своему ремеслу. По прошествии двух месяцев дядя, посчитав, что теоретических познаний у племянника уже достаточно, решил доверить ему настоящую голову. Свою он предложить не рискнул, но попросил одного своего клиента стать тренировочной «грушей», на которой племянник смог бы продемонстрировать свои парикмахерские навыки. Мужчине, согласившемуся стать подопытным объектом, было лет под шестьдесят; скромный, тихий, всегда аккуратно одетый и опрятный — он невольно вызывал симпатию.
И вот стал наш ученик стричь. Всё шло довольно неплохо. Мастер смотрел на него с восхищением и одобрительно кивал. А юноша, вдохновляясь дядиной поддержкой, стриг всё смелее и увереннее. Он был доволен собой, улыбался и бойко шёлкал ножницами.
Вдруг раздался вскрик. Все обернулись в сторону кресла, где работал юноша. Он стоял побледневший и растерянный. Потом нагнулся и стал что-то искать на полу в отстриженных волосах. Найдя, медленно выпрямился. И тут все увидели в руках у юноши, который ссутулился и виновато опустил голову, кусочек уха. Самую верхнюю его часть. Повисло неловкое молчание. Ученик, который ещё несколько секунд назад был счастлив, полностью стушевался и на него было больно смотреть. Тишину нарушил пострадавший клиент:
— Ничего, молодой человек, продолжайте работать. Бывает.
Тут все, конечно, кинулись на помощь потерпевшему. Но чем тут поможешь?! Кровь остановили, и всё. Потом мастер довершил начатое племянником дело, услужливо помог клиенту надеть пальто и тот ушёл. Денег у него, разумеется не взяли, хотя он настойчиво их предлагал.
И все были поражены. Каждый стал рассужадать, как бы он сам отреагировал на отсечение части своего уха. Один говорил, что подал бы на юношу в суд, другой — что побил бы его, третий — что как минимум хорошенько наорал бы на него.
Затем, словно устыдившись собственных эмоций, мастера смолкли, вернулись к своим креслам и продолжили тихо шёлкать ножницами и расчёсками, думая каждый о своём.

Один мой давний приятель был очень любвеобилен. Женщины в его жизни сменялись так же быстро, как соперники заезжего гроссмейстера во время игры в шахматы на вылет на пляже. У приятеля были свои особые термины и выражения, и когда, к примеру, очередное свидание завершалось успешно, он говорил, что ему удалось забить гол. И если в знаменитом кинофильме было «Украл, выпил — в тюрьму!», то девизом нашего донжуана было «Познакомился, забил гол — и всё по новой!». Партнёрш в какой-то момент набралось так много, что приятель начал терять им счёт, и тогда он решил записывать результаты всех «матчей» в блокнот. Во время последней нашей встречи приятель с гордостью сообщил, что ему в своей жизни уже удалось забить более сорока «голов». Потом мы разъехались по разным странам и с тех пор не виделись, лишь изредка позванивая друг другу.
Как-то вечером зазвонил мой телефон. Я ответил. На другом конце провода был любвеобильный приятель.
— Можешь поздравить меня! — радостно выпалил он.
— С чем? — спросил я.
— Сегодня я стал членом клуба Федотова!

Когда мы с женой приехали в Сингапур, нашей дочери был год, а когда покинули его — шесть лет. Причём покинули не втроём, а вчетвером — к нам примкнул шестимесячный сын. И если родившийся в Сингапуре Виген не знал о нём ничего, то Кити, проведшая на острове всю свою сознательную жизнь, помнила его хорошо.
Как-то в Ереване, она увидела машину, которая её очень поразила. Это при том, что, живя в Сингапуре, встречала, помимо обычных мусоровозов, бетономешалок, самосвалов, и более экзотические машины — например, двухэтажные автобусы, технику для обрезки высоких деревьев, болиды Формулы-1 (на Гран-при Сингапура 2008 года). А однажды ночью под окнами нашей квартиры даже прогрохотала длинная вереница танков.
Так вот, в Армении дочь впервые увидела снегоуборочную машину.

Весной 1996 года я придумал идею в защите Грюнфельда — 1.d4 Кf6 2.c4 g6 3.Кc3 d5 4.c:d5 К:d5 5.Ка4, — которая с подачи голландского ежегодника «New In Chess» вскоре получила в теории дебютов название «Вариант Наданяна», а на обложке 45-го тома этого издания было выведено: «Революция в защите Грюнфельда».
Реакция шахматистов на новинку была разной: одни, сразу взяв на вооружение, стали применять её в своих партиях — как, например, гроссмейстер Виктор Корчной, — другие посвящали ей аналитические статьи — как, к примеру, теоретик Игорь Зайцев, написавший, что это «выходит за рамки простой новинки, и в определённой мере это вызов устоям игры, попытка нащупать какие-то новые свойства в двухмерном шахматном пространстве», — третьи были ею шокированы — как, скажем, мастер Сергей Перун, предположивший, что «ещё лет двадцать назад за такие ходы могли бы посоветовать сходить к психиатру», — а четвёртые просто ругали — как, в частности, гроссмейстер Смбат Лпутян, вынесший вердикт, что «так играть в шахматы нельзя».
Каково же было моё удивление, когда через четыре года, просматривая свежие турниры, я наткнулся на партию Лпутян — Широв (Италия, 2000), в которой Смбат применил мой вариант, признав таким образом — хотя и косвенно — его целесообразность.

Он был твёрдо уверен в том, что является человеком сомневающимся.

В святом для каждого ребёнка деле — шалостях — мне в детстве аккомпанировали сестры: родная Лиана и двоюродная Диана. Я старше Лианы на год и три месяца и младше Дианы на восемнадцать дней. Этот факт был решающим в иерархии наших отношений: Диана, гордившаяся старшинством даже больше, чем своим именем, требовала от нас беспрекословного послушания. Мы с Лианой смиренно терпели дискриминацию, но однажды, когда Диана за ужином оттянула себе явно бо́льшую порцию макарон, моё терпение лопнуло. Свой протест я выразил вторжением своей вилки в Дианину тарелку. Диана не стерпела позора и бросилась в рукопашную. Результатом короткой потасовки стал огромный синяк под моим глазом. Этот случай лишь укрепил позиции старшей сестры и показал нам с Лианой всю тщетность силовых попыток решения проблемы.
Вскоре авторитет Дианы вырос ещё больше, когда дядя по отцовской линии научил играть её в шахматы. Случилось это так. Предстоял командный турнир среди ЖЭКов, а в команде дяди отсутствовала женская доска. Чтобы не получать ноль без игры, решили срочно научить кого-нибудь из знакомых женского пола правилам игры. Смысл был в том, что многие команды имели те же проблемы с женской доской, и матч против такого коллектива гарантировал лишнее очко. Выбор пал на смышлёную племянницу. То, что случилось дальше, удивило даже специалистов — маленькая девочка громила своих опытных соперниц в пух и прах.
Сразу по окончании турнира чудо-ребёнка отвели в шахматную секцию. Это было общество «Спартак». Тренер Рафаэль Григорьевич Саркисов устроил девочке мини-экзамен — сел с ней играть. Всю партию он молчал, хмурился и загадочно качал головой. Когда Диана сдалась, он встал и медленно обвёл глазами многочисленную свиту её родственников. Те смотрели на него, как на вышедшего из операционной врача. Вычислив в толпе отца Дианы, он взял его под руку, таинственно отвёл в сторону и зашептал:
— Редкий талант, очень редкий. Просто самородок!
Родители Дианы были заняты на работе, и возил «самородка» на тренировки в своём «жигулёнке» первой модели мой отец. Уж не помню, кто стал инициатором — отец, уделявший серьёзное внимание моему уму-разуму, или я, возжелавший догнать и перегнать Диану, но вскоре шахматы появились и в нашем доме. Почему-то запомнилось, что когда отец принёс домой чёрно-белую раскладную доску и я открыл её, там кроме деревянных фигурок лежали ещё катушки с нитками. Научился я игре в тот же вечер. Месяца через два стал отца обыгрывать.
И на пути в «Спартак» в папиной «копейке» появился ещё один пассажир.
Вскоре Диана решила бросить шахматы. Она не смогла смириться с тем, что в шахматах помимо выигрыша и ничьей существует также проигрыш. Никакие уговоры родителей, родственников и тренера результатов не дали — решение привыкшей к лидерству Дианы было окончательным и непоколебимым. Рафаэль Григорьевич переживал больше всех и ещё долгие годы, вспоминая Диану, уверял, что шахматный мир лишился большой чемпионки.
Вот так случайно, за компанию, можно сказать, я попал в волшебный мир шахмат, не подозревая тогда, что детское увлечение перерастёт в главное дело жизни.

Деятельность пекаря и писателя в чём-то похожа: если первый хорошенько не поработает с тестом, а второй — с текстом, то гладкими те не получатся.

Один провинциальный тренер был очень большого мнения о своих педагогических способностях. И считал, что взращённые им ученики являются образцовыми. Его любимчиком был А. Т., трудолюбивый и усидчивый парень, который, однако, не блистал талантом.
Как-то вышеупомянутый тренер подошёл к группе молодых шахматистов и говорит:
— Вы должны брать пример с А. Т. Посмотрите, какая у него величавая осанка, как он уверен и хладнокровен. Видели ли вы когда-нибудь, чтобы в плохой позиции он нервничал, чтобы дрогнул хоть один мускул на его лице? Нет! Он всегда спокоен, как удав.
Один из юношей, талантливый и дерзкий О. Д. не выдержал:
— Он спокоен, потому что не понимает, что у него позиция плохая. А как только понимает — сдаётся.

Себя я помню с четырёх лет. До этого — почти полная «темнота». Наверное, это оттого, что в четыре года случилось значимое событие — отец научил меня читать. Прадед Аршак, увидев, как я бегло читаю газету, не на шутку встревожился и предложил показать меня врачам, считая, что в развитии ребёнка не всё в порядке. Когда домой приходили гости, то я был обречён на следующее: меня сажали на стул, вручали номер «Правды» или «Известий» и предлагали зачитать текст выступления Генерального секретаря ЦК КПСС. А так как на дворе стоял 1976 год, а мальчиком я был бровастым, то публику это зрелище немало веселило, а маму, папу и бабушку приводило в умилённый восторг.
Воспитательницы в детском саду тоже не теряли времени даром, и когда им хотелось перевести дух, они усаживали детишек на длинную, как советская очередь за колбасой, скамейку, а меня, устроив на стульчик напротив, просили почитать сказку.
Шестилетний возраст запомнился сильным эмоциональным переживанием. Однажды вечером, когда мы всей семьёй легли спать, я, полежав немного с открытыми глазами, вдруг начал горько плакать. Подскочившей ко мне в испуге бабушке Маргарите я признался:
— Мне жалко себя, когда я умру.
Меня сейчас удивляет не то, что ген смерти (так это называет в «Тучке» Анатолий Приставкин) проснулся столь рано, а то, как дорогой и любимой бабушке удалось одним-единственным предложением на несколько лет отвлечь меня от «арзамасских ужастиков»:
— Цавт танем, умирают старые люди, а ты не старый, поэтому не умрёшь.
Бабушкина логика показалась мне столь безупречной, что я счастливо и немедленно уснул.