Поиск по автору:

Когда не спится от голода, считать овец противопоказано.

Люди подобны словарям: не все толковые.

Встретил мой отец как-то одного знакомого. Они задали друг другу несколько дежурных вопросов о делах, а потом знакомый, которому явно не терпелось, стал эмоционально говорить о предстоящих парламентских выборах. Он сказал:
— Знаешь, Сергей, что я на днях сделал? Я пошёл в предвыборный штаб и заявил кандидату в депутаты, что проголосую за него только в том случае, если он сумеет ответить на один мой вопрос.
— Любопытно, — говорит отец. - А что ты спросил у него?
— Я спросил его, что написал Ованес Туманян в своём знаменитом письме Андранику Озаняну в декабре 1917 года.
Мой отец немного напрягся, однако внешне остался невозмутимым.
— И что ответил кандидат в депутаты?
— Представляешь, Сергей, — негодовал знакомый, — этот недоучка сказал, что не знает об этом письме.
— А потом?
— Потом я в гневе крикнул ему, что в таком случае проголосую за его соперника. А затем хлопнул дверью и ушёл.
Мой отец тоже не знал об этом письме, однако благоразумно решил не показывать виду. Тем более, что возмущённый знакомый уже покраснел и был сильно разгорячён.
И всё бы ничего, но тут, как назло, знакомый продолжил:
— Ну скажи, Сергей, ведь как так можно? Что за безграмотность? Любого на улице спроси — будет знать об этом письме. Ну вот ты, скажем, знаешь, не так ли?
Отец почувствовал себя загнанным в угол. Напористость собеседника не оставляла никаких шансов на то, чтобы притворяться дальше. Мозг работал на бешенных оборотах и пытался найти достойный выход из трудной ситуации. А знакомый в это время горящими глазами смотрел на отца и ждал ответа. Вспоминая этот случай, отец до сих пор удивляется тому, как за доли секунды удалось найти интересный ход:
— Ты меня, конечно, извини, — сказал отец, — но меня с раннего детства учили, что читать чужие письма нехорошо.
Знакомый от неожиданности оторопел. Он смотрел на отца и не знал, что сказать. Наконец, до него дошло и он стал неистово хохотать. Затем пожал отцу руку и воскликнул:
— Вот если бы и он так ответил, я бы непременно пошёл за него голосовать!

Поверхностные знания как живот — сколько ни вбирай, эффект будет кратковременным.

Сын двоюродного брата пошёл в первый класс.
Когда после первого урока прозвенел звонок на перемену, он вскочил с места и побежал к двери.
Учительница его остановила:
— Давид, звонок создан не для тебя, а для меня. Ты не должен вставать, пока я не разрешу.
Объяснив, учительница отпустила его и остальных учеников на перемену.
Через пять минут прозвенел звонок на второй урок.
Все вошли в класс, кроме Давида. Он неспешно прогуливался по коридору и рассматривал портреты на стене.
— А ты чего гуляешь, Давид, звонка не слышал? — окликнула учительница с порога класса.
— Роза Михайловна, вы же сами сказали, что звонок создан не для меня, а для вас.

Женщина вначале — одуванчик в поле, потом — роза в цветнике, затем — герань на подоконнике.

И священная корова может лягнуть.

Беспардонность — главный признак беспородности.

Таран носят на руках, когда нужно пробить стену и выбрасывают, когда она рушится.

Каждый тунеядец мечтает стать иждивенцем.

Мой приятель из Владивостока как-то говорит:
— Ашот, вот скажи мне, пожалуйста, почему армяне в разговоре постоянно клянутся отцом?
Приятель был прав — эта странная привычка всегда меня раздражала. Но я решил немного повеселиться.
— С чего ты взял? Нет такого явления.
— Да как же нет? Я часто это слышу.
— Нет такого. Отцом клянусь!

Занявший последнее место на соревновании лесорубов показал тот же результат, что и победитель — наломал больше всех дров.

Первый армянский международный мастер по шахматам Эдуард Мнацаканян, которого все уважительно называли Маэстро, очень любил пиво.
Как-то в жаркий летний день мы встретились в Доме шахмат.
— Маэстро, хотите выпить холодного пива? — спросил я.
Эдуард Андраникович удивлённо посмотрел на меня и сказал:
— Если это вопрос, то очень глупый вопрос, но если это предложение, то очень хорошее предложение.

Вопрос армянскому радио:
— Что делать, если диктатор приказал не болеть?
Ответ:
— Ждать, когда он прикажет долго жить.

Только хочешь побыть с удачей тет-а-тет, как неудача тут как тут.

Как-то давно мой прадед Аршак, которому тогда было 84 года, пришёл в поликлинику к оториноларингологу.
Входит в кабинет. За столом сидит молодой врач и что-то пишет.
— На что жалуетесь? — не поднимая глаз, спрашивает он.
— Да вот, — говорит прадед, устраиваясь на стуле, — что-то у меня со слухом не очень хорошо.
Врач удивлённо переводит взгляд на прадеда и усмехается:
— А сколько вам лет-то, дедушка?
Прадед, ни слова не говоря, поднимается со стула и идёт к двери.
— Вы куда? Подождите! — испуганно-недоумённо зовёт врач.
— Я ошибся, — не оборачиваясь, бросает прадед, — я думал, что пришёл в поликлинику, а оказалось, что — в военкомат.

Дела хромают на обе ноги? Накостыляют.

Все мы для власти — среднестатистические граждане со среднеарифметическими доходами.

Пока солнце не зайдёт, фонарю ничего не светит.

Старость — это когда злаки интересуют больше, чем злачные места.

Путешественник состоит из впечатлений, турист — из чемоданов.

Самый дружный коллектив создаётся в общественной бане: все в единой униформе, заняты одним делом и никто в души без мыла не лезет.

Друг рассказывает.
Садится он в такси, едет. Разговорились с водителем. В какой-то момент друг спрашивает:
— Слушай, у тебя очень знакомое лицо. Ты, случайно, не в Черёмушках живёшь?
— Нет, — говорит таксист, — ты, наверное, путаешь меня с моим братом. Он на меня ЕЩЁ БОЛЬШЕ похож.

Глянцевые журналы так и хочется покрыть матом.

До женских сердец добираются при помощи одиночных билетов, а не безлимитных проездных.

Сахарный диабет — это штраф за нарушение обмена веществ.

Эдисон никогда бы не стал великим изобретателем, если бы ему всё было до лампочки.

Короткими должны быть три вещи: языки, юбки и афоризмы.

У плагиатора две музы: одну зовут Copy, другую — Paste.

Главное для мужчины не фамилия, а имя, ставшее отчеством.

Лучшие книги те, которые нам не возвратили.

С болтливым человеком и поговорить не о чём.

Вершины немноголюдны.

Орлы не петушатся.

Когда историк, синоптик и диетолог встречаются, первый говорит о том, что было, второй — о том, что будет, а третий — о том, что есть.

Во французском посольстве в Ереване меня будут помнить долго.
Несколько лет назад мне нужно было получить визу в Норвегию, но так как норвежского посольства в Армении нет, добро на въезд в шенгенскую зону должны были дать французские дипломаты.
И вот я собрал нужные документы и пошёл в посольство. А надо сказать, что собирал я их очень тщательно, так как о поездке в Норвегию мечтал давно и не хотел, чтобы из-за какой-то пустячной справки мне отказали. Пришёл за полчаса до назначенного времени, сел на скамейку, ещё раз тщательно проверил все документы и, наконец, удовлетворённый вошёл в двери посольства.
Там всё как положено: камеры наблюдения, металлоискатели, полицейские. У меня отобрали мобильник, дали карточку и отправили к окошку, где должны были принимать документы. А перед окошком — стеклянная дверь. Тяну её на себя, вхожу. Сдаю офицеру паспорт и собранные бумажки. Он их изучает, удовлетворённо кивает и говорит, чтобы я пришёл через неделю.
Не помня себя от радости, благодарю офицера и собираюсь уйти. Тяну дверь на себя, чтобы выйти — не открывается. Ещё раз тяну — не открывается. Вижу, рядом с дверью кнопка. Нажимаю её, толкаю дверь — открывается. Уф, свобода! Но не успеваю сделать и двадцати шагов, как подбегает полицейский-француз, смотрит на меня ошалевшими глазами и что-то орёт. А в руке поводок. А на другом конце поводка мечется большая овчарка. О, боже! Несмотря на охвативший меня ужас, успеваю поймать себя на мысли, что покрасневшее лицо полицейского чем-то напоминает мне большую клизму. Всем своим видом показываю, что французского не понимаю и вообще не знаю, что от меня хотят. К орущей «клизме» подбегает девушка — армянка — и спрашивает, зачем я нажал на кнопку. Говорю ей как есть, что дверь, мол, хотел открыть. Она переводит мои слова жандарму. Тот багровеет ещё больше и отпускает новую порцию страшных криков. Вопросительно перевожу взгляд на переводчицу. Она опускает глаза и деликатно молчит. Затем смущённо начинает объяснять мне, что той кнопкой двери не открывают. Что это не домофон какой-нибудь, а пожарная сигнализация. И что я сорвал очень важное заседание.
К тому времени всё посольство высыпало на улицу. Важные шишки в дорогих костюмах зло посматривали на меня и что-то говорили на французском. Я понимал, что они не ботинки мои начищенные хвалят. Подошла старенькая уборщица и стала меня успокаивать и говорить, что такое могло случиться с любым. Не бери, мол, в голову. Хотелось её расцеловать.
С убитым настроением я вышел из посольства. Наверное, Марий на развалинах Карфагена чувствовал себя веселее. К стыду примешивалось понимание того, что визы мне теперь не видать.
Дома рассказываю о происшедшем жене. Она меня успокаивает, что, мол, это французы виноваты, ведь могли бы, как это обычно делается, закрыть эту дурацкую кнопку стеклом, чтобы никто случайно не нажал.
От этих слов мне стало ещё больше стыдно, но я решил нести свой крест до конца:
— Так кнопка и была под стеклом, а я его открыл.
Посмеялись, конечно, от души.
А через неделю я получил визу. Очевидно, что если в документах и были неполадки, то демократичные французы не хотели, чтобы отказ в визе я связывал с пожарной сигнализацией.

На скользком пути не избежать грехопадений.

Энцефаломиелополирадикулоневрит — болезнь, о которой трудно говорить вслух.

Холёное выхолощено.

Когда не могут излучать свет, бросают тень.

Делить шкуру неубитого медведя глупо, но гуманно.

«С гравитацией не поспоришь», — оправдывался импотент.

Как в самый затенённый уголок сада хотя бы ненадолго проникает луч солнца, так в самой злобной душе иногда мелькает проблеск человечности.

Неверие в Деда Мороза — это детский атеизм.

У ласковой женщины нет недостатков.

Когда чаша терпения народа переполняется, её содержимое разливается в бутылки с зажигательной смесью.

По-настоящему всесезонная обувь — это белые тапочки.

Ничто так не способствует разглашению секрета, как просьба никому о нём не говорить.

Афорист садится — и творит; аферист творит — и садится.

Порядочный парикмахер должен продолжать здороваться с облысевшим клиентом.