Поиск по автору:

Чтобы лишить сна тысячи жителей, достаточно одного имбецила и ста децибел.

Мой приятель из Владивостока как-то говорит:
— Ашот, вот скажи мне, пожалуйста, почему армяне в разговоре постоянно клянутся отцом?
Приятель был прав — эта странная привычка всегда меня раздражала. Но я решил немного повеселиться.
— С чего ты взял? Нет такого явления.
— Да как же нет? Я часто это слышу.
— Нет такого. Отцом клянусь!

Больше всего лежачих полицейских — в санаториях МВД.

Во французском посольстве в Ереване меня будут помнить долго.
Несколько лет назад мне нужно было получить визу в Норвегию, но так как норвежского посольства в Армении нет, добро на въезд в шенгенскую зону должны были дать французские дипломаты.
И вот я собрал нужные документы и пошёл в посольство. А надо сказать, что собирал я их очень тщательно, так как о поездке в Норвегию мечтал давно и не хотел, чтобы из-за какой-то пустячной справки мне отказали. Пришёл за полчаса до назначенного времени, сел на скамейку, ещё раз тщательно проверил все документы и, наконец, удовлетворённый вошёл в двери посольства.
Там всё как положено: камеры наблюдения, металлоискатели, полицейские. У меня отобрали мобильник, дали карточку и отправили к окошку, где должны были принимать документы. А перед окошком — стеклянная дверь. Тяну её на себя, вхожу. Сдаю офицеру паспорт и собранные бумажки. Он их изучает, удовлетворённо кивает и говорит, чтобы я пришёл через неделю.
Не помня себя от радости, благодарю офицера и собираюсь уйти. Тяну дверь на себя, чтобы выйти — не открывается. Ещё раз тяну — не открывается. Вижу, рядом с дверью кнопка. Нажимаю её, толкаю дверь — открывается. Уф, свобода! Но не успеваю сделать и двадцати шагов, как подбегает полицейский-француз, смотрит на меня ошалевшими глазами и что-то орёт. А в руке поводок. А на другом конце поводка мечется большая овчарка. О, боже! Несмотря на охвативший меня ужас, успеваю поймать себя на мысли, что покрасневшее лицо полицейского чем-то напоминает мне большую клизму. Всем своим видом показываю, что французского не понимаю и вообще не знаю, что от меня хотят. К орущей «клизме» подбегает девушка — армянка — и спрашивает, зачем я нажал на кнопку. Говорю ей как есть, что дверь, мол, хотел открыть. Она переводит мои слова жандарму. Тот багровеет ещё больше и отпускает новую порцию страшных криков. Вопросительно перевожу взгляд на переводчицу. Она опускает глаза и деликатно молчит. Затем смущённо начинает объяснять мне, что той кнопкой двери не открывают. Что это не домофон какой-нибудь, а пожарная сигнализация. И что я сорвал очень важное заседание.
К тому времени всё посольство высыпало на улицу. Важные шишки в дорогих костюмах зло посматривали на меня и что-то говорили на французском. Я понимал, что они не ботинки мои начищенные хвалят. Подошла старенькая уборщица и стала меня успокаивать и говорить, что такое могло случиться с любым. Не бери, мол, в голову. Хотелось её расцеловать.
С убитым настроением я вышел из посольства. Наверное, Марий на развалинах Карфагена чувствовал себя веселее. К стыду примешивалось понимание того, что визы мне теперь не видать.
Дома рассказываю о происшедшем жене. Она меня успокаивает, что, мол, это французы виноваты, ведь могли бы, как это обычно делается, закрыть эту дурацкую кнопку стеклом, чтобы никто случайно не нажал.
От этих слов мне стало ещё больше стыдно, но я решил нести свой крест до конца:
— Так кнопка и была под стеклом, а я его открыл.
Посмеялись, конечно, от души.
А через неделю я получил визу. Очевидно, что если в документах и были неполадки, то демократичные французы не хотели, чтобы отказ в визе я связывал с пожарной сигнализацией.

Гроссмейстер Арман Пашикян тренировал женскую сборную Узбекистана по шахматам. Однажды на занятии он решил показать ученицам несколько моих партий и композиций. В критические моменты предлагал им самостоятельно найти верное решение. Как правило, это были неочевидные тактические удары или какие-то оригинальные манёвры. В одной из позиций необходимо было осуществить жертву ладьи и сразу за ней — ферзя. Подопечные не справлялись. Тогда Арман сказал:
— Партию играет Наданян. У него неординарный стиль игры, а значит, надо искать что-то необычное. Не бойтесь ставить фигуры под удар. Рассматривайте ходы, которые выглядят хуже всех.
После этих слов решение сразу было найдено.
Арман расставил другую позицию. Ещё более сложную. Там кроме жертв надо было найти малоприметный тихий ход.
— Не забывайте, что это Наданян, — предупредил тренер.
Одна из учениц, смышлённая одиннадцатилетняя девочка, спросила:
— Значит, надо смотреть тупые ходы?

В сингапурских школах работает много иностранных учителей. Один из них — экспатриант из восточной Европы — был моим соседом. Будучи человеком словоохотливым и откровенным, он очень любил поговорить. Не скрывал, что иногда мелко мошенничал. И даже гордился этим.
Любимым трюком учителя был следующий: он садился в такси, доезжал до нужного места, а когда наступала очередь расплачиваться (в среднем 6-7 долларов), протягивал купюру в 1000 сингапурских долларов. Разумеется, ни у одного водителя не оказывалось сдачи. Дело иногда доходило чуть ли не до драки, но в итоге учителю всегда удавалось выйти сухим из воды. То есть непобитым. А главное, с неразмененной волшебной купюрой.
Однажды учитель решил и в парикмахерскую сходить бесплатно. Он зашёл в небольшой салон, постригся и по окончании протянул свою любимую купюру. Парикмахер и глазом не моргнул. Он взял деньги и сказал, что сейчас разменяет их в банке по соседству и даст сдачу. И вышел. Прошло пять минут. Десять. Пятнадцать. Учитель стал немного волноваться. Наконец парикмахер вернулся. В руках у него был тяжёлый мешок. Он опустил его у ног учителя. Сказав, что это сдача, парикмахер прошёл к своему креслу, сел в него и как ни в чём ни бывало стал читать свежий номер газеты «The Straits Times».
Дрожащими руками учитель открыл мешок. В нём были монеты. Много монет. И все одного достоинства — 10 центов. Надо отдать должное парикмахеру — он был явно мужиком сообразительным, и заблаговременно выпотрошил монеты из банковских упаковок. Теперь они лежали в мешке, словно тыквенные семечки.
Следующие три часа учитель потратил на пересчёт. Хорошо, что с собой имелась спортивная сумка, куда он закидывал уже пересчитанные монеты. Находившиеся в парикмахерской люди прыскали от смеха.
Закончив считать, красный от злости и досады учитель взвалил на плечи сумку, где было 990 долларов, а точнее 99000 центов и вышел вон. Он плёлся в банк и проклинал всё на свете.
Однако уже к вечеру настроение учителя поправилось. Он со смехом рассказывал о случившемся и говорил, что ему ещё крупно повезло. Я недоумевал, в чём заключалось везение.
— Ну как же, — объяснял учитель, — ведь парикмахер оказался лохом. Ведь он мог разменять купюру на монеты не в десять центов, а в один!

Вопрос армянскому радио:
— Что делать, если диктатор приказал не болеть?
Ответ:
— Ждать, когда он прикажет долго жить.

Когда лётчик обращается к пассажирам по громкой связи, понимаешь, что почерк врачей — это не самая неразборчивая вещь на свете.

Наши дети лучше нас. В шесть лет, чётко осознав неизбежность смерти, я пережил собственный «арзамасский ужас». Хорошо помню, как, разбудив плачем бабушку, изливал ей свою горечь и отчаяние. Говорил, что мне жаль себя и что мне не хочется умирать.
Спустя десятилетия мой малолетний сын тоже разбудил меня. Но говорил немного другое. Он переживал о том, что если так страшится смерти он сам, то как, должно быть, страшно бабушке с дедушкой.

У ласковой женщины нет недостатков.

Испорченными душами занимаются либо священники, либо сантехники.

Не знаю, откуда это пошло, но армяне любят давать своим детям необычные имена. Сплошь и рядом можно встретить Гамлетов, Офелий, Лаэртов и других шекспировских персонажей. Помнится, в одном из интервью Гарик Мартиросян вспоминал, что видел в Армении телепередачу, где в студии, помимо ведущего, было двое гостей. Обоих звали Фердинанд. «Во всей России, — удивлялся Мартиросян, — не найдётся ни одного Фердинанда, а тут сразу два в одной передаче!».
Да что там Фердинанд — я был знаком с человеком, которого звали Чапаев.
Но то, что рассказал мне шурин, просто феерично. Встретил он как-то одного своего знакомого, который является работником патрульно-постовой службы Одинцовского УМВД. Тот говорит: «Виталий, странные у вас, армян, иногда встречаются имена!» И далее пэпээсник рассказал забавный случай. Во время патрулирования он и его напарник увидели на просёлочной дороге двух мужчин, которые, жестикулируя, что-то громко обсуждали. Патрульные решили на всякий случай их проверить. Остановились. Напарник вышел из машины и попросил у мужчин документы. Те предъявили. Он открыл армянские паспорта и стал их изучать. Потом вдруг развернулся и, корчась от беззвучного смеха, пошёл обратно к машине. Сев в неё, дал волю эмоциям. Отсмеявшись, передал документы нашему пэпээснику и сказал:
— Взгляни, кому мы помешали дискутировать!
Тот взял паспорта и стал читать. Одного из мужчин звали Пушкин, другого — Некрасов.

Есть люди, напоминающие вещество зарин — бесцветны, безвкусны и чрезвычайно токсичны.

Корпоратив — это мероприятие, где начальники ощущают себя на вечеринке, а подчинённые — на утреннике.

За три года до конца тысячелетия я со своим учеником Варужаном Акопяном поехал на фестиваль в Канны. Но не на кинематографический, а на шахматный. Впрочем, проходил наш турнир в том самом дворце фестивалей.
Конечно же, шахматных впечатлений от поездки осталось немало, но рассказывать о них не буду, так как они представляют сугубо камерный интерес. Был даже один шашечный эпизод — я имел удовольствие наблюдать за сеансом одновременной игры легендарного Тона Сейбрандса.
А из нешахматных событий мне в память врезался случай, который вроде бы и не особо примечательный или важный, но всё же весьма запоминающийся.
В аэропорту Марселя нас встретил родственник Варужана, респектабельный француз армянского разлива. Ну, или, наоборот, армянин французского разлива. В общем, местный армянин. Было ему на вид лет под шестьдесят и внешне он чем-то напоминал Пласидо Доминго.
Мы сели к нему в машину и поехали в Экс-ан-Прованс, город, в котором он жил и владел небольшой гостиницей. Он предложил нам отдохнуть несколько часов, а затем продолжить путь в Канны. Приехав, мы устроились на уютной гостиничной террасе. Родственник Варужана распорядился, и официанты — парень с девушкой — принесли еду. После вкусного обеда нам подали традиционный французский десерт в виде сырных нарезок, что для нас было зрелищем довольно необычным. А уже в самом конце официанты вынесли из кухни праздничный круглый торт и, положив его на соседний столик, принялись разрезать. Поделив торт на несколько равных кусочков в форме секторов круга, они подали в белоснежных стильных тарелках каждому из нас по аппетитному «клину».
И тут началось. Мирно беседовавший с нами родственник вдруг изменился в лице, покраснел и стал что-то возбуждённо говорить официантам на французском. Не понимая ни слова, мы с Варужаном тем не менее сообразили, что хозяин их основательно ругает. Отчитав молодых людей, он жестом велел им уйти. Хозяин был заметно расстроен. Через минуту он, однако, успокоился и мы снова принялись беседовать как ни в чём не бывало.
Но любопытство распирало меня. Я говорил, а мысли были в другом месте. Я строил разные версии насчёт произошедшего, но никак не мог понять, что вызвало столь внезапный гнев владельца гостиницы. Спросить я стеснялся, но и молчать было трудно. И вот когда через некоторое время мы снова сели в машину и «Пласидо Доминго» повёз нас в Канны, я не выдержал. Набравшись храбрости и приняв максимально безразличный вид, я как бы невзначай спросил, что его так расстроило за обедом.
А когда узнал причину, был просто шокирован. Ведь я делал самые разные предположения — это и грязь на тарелках, и недостаточно большие куски торта, и неулыбчивость официантов, но все они немедленно рушились, так как ничего подобного я не заметил, — однако об истиной причине недовольства я бы не догадался и через сто лет.
Оказалось, что по этикету тарелка с куском торта должна быть подана на стол клиенту так, чтобы острый конец торта был направлен на него. Делается это для того, чтобы клиенту не пришлось вертеть тарелку, так как самым естественным и удобным местом для первого погружения ложки в кусок торта является именно острый конец.
Вот такая французская изысканность.

Нью-Йорк опен 1998 года стал триумфальным для армянских шахматистов, которые в главном турнире заняли первые три места среди 60 гросмейстеров. Закрытие турнира было весёлым. Дама, объявлявшая результаты, торжественно выкрикивала в микрофон:
— В турнире «А» первое место занял Минасян! Второе — Лпутян! Третье — Акопян! Четвёртое место в турнирах «А» и «Б» заняли соответственно Епишян и Наданян! — и когда в зале послышался смех, продолжила, — Ой, простите, я имела ввиду Епишин, но как он оказался в этой компании?!

Как-то мы с другом оказались в гостях у одного провинциального функционера. Тот жил в небольшом собственном доме. Первым делом стал показывать свой фруктовый сад.
— Это оливковое дерево из Греции, — с гордостью говорил хозяин, похлопывая по стволу. — Красавец, не так ли?
Вскоре мы прошли в дом, где для нас уже был накрыт стол.
— Угощайтесь, — призывал глава дома. — Шикарная баранина, мне её из Дагестана привезли.
После обеда хозяин предложил устроиться в креслах, чтобы за журнальным столиком попить чаю.
— Китайский чайник династии Мин, — со значением произнёс он, разливая напиток в чашки. — Шестнадцатый век.
Выпив без остатка вкусный зелёный чай, мы собрались играть в нарды. В этот момент хозяина позвали, и он вышел. Мой друг с благоговейным трепетом взял в руки антикварный чайник и стал его рассматривать. Он осторожно вертел его в руках и изучал узоры. Затем открыл крышку и, держа чайник перед собой, заглянул внутрь. Сидя напротив друга, я в этот момент заметил на внешнем дне фарфорового чайника какие-то буквы. Подавшись вперёд, я теперь уже отчётливо разглядел надпись. Это была заводская маркировка «Made in China».

Лучшее, что можно создать в соавторстве, — это дети.

Непростое восхождение на знаменитую норвежскую 604-метровую скалу Прекестулен занимает около двух часов. Почти четырёхкилометровая извилистая каменистая тропа — единственная. С одной её стороны — вереница поднимающихся туристов, с другой — спускающихся. С высоты птичьего полёта это, наверное, напоминает две колонны мигрирующих муравьёв.
Кого только здесь не увидишь: это и японские бабушки с дедушками с фотоаппаратами на шеях, и американцы в пёстрых шортах и мешковатых футболках, и разодетые по последней моде итальянцы. Разношерстнее, кажется, не бывает.
И вот, передвигаясь среди этих столь разных людей, я вдруг подумал: не важно, кто ты — русский или китаец, ребёнок или старик, миллионер или бедняк, — ты должен пройти эти четыре километра по одной и той же тропе с другими. Без эскалаторов и лифтов, без велосипедов и автомобилей, без вертолётов и аэростатов. Скала уравняла всех. И, глядя на уставших, взмыленных, раскрасневшихся попутчиков, которые тем не менее улыбались, я подумал, что, возможно, эта мысль пришла не только ко мне, и что все движущиеся в этих колоннах люди, быть может, бессознательно, но тоже догадывались об этом. А когда на длинном пути я стал свидетелем многочисленных случаев падений, ушибов, переломов, и того, как буквально каждый из «скалолазов» пытался помочь — один йодом и бинтом, другой водой, третий предложением донести рюкзак, — я понял, что скала не только уравняла всех, но и сделала ближе.
Это было хотя и простое, но чудесное открытие. Это был интересный урок, преподанный мне скалой.

Холостые завидуют женатым; женатые завидуют холостым; и только разведённые никому не завидуют.

Опасно совать палец в обручальное кольцо.

Друг рассказывает.
Садится он в такси, едет. Разговорились с водителем. В какой-то момент друг спрашивает:
— Слушай, у тебя очень знакомое лицо. Ты, случайно, не в Черёмушках живёшь?
— Нет, — говорит таксист, — ты, наверное, путаешь меня с моим братом. Он на меня ЕЩЁ БОЛЬШЕ похож.

В автобусе невольно подслушал диалог пожилых супругов, сидящих впереди меня.
Жена говорит:
— Олег уже более сорока лет преподаёт в институте. Что за радость ему так долго сидеть на столь низкооплачиваемой работе?!
Муж отвечает:
— Взятки берёт.
— Серьёзно? Вот уж не ожидала. И как его не ловят на протяжении стольких лет?
— Взятки даёт.

Мой первые два выезда за пределы родного города состоялись в 1984 и 1985 годах. Это были два небольших городка двух небольших республик одной большой страны — литовский Паневежис и армянский Кировакан. В первом проходил всесоюзный шахматный фестиваль, где я выполнил норму первого разряда, а во втором — всесоюзный чемпионат «Спартака» среди юношей — серьёзный круговой турнир, в котором мне надавали немало оплеух и принудили к тому, что главной задачей было не занять последнее место, с чем я и блестяще справился, став предпредпоследним. А первым стал одиннадцатилетний ленинградский мальчик Гата Камский. С ним и его отцом Рустамом я жил в одном номере и, разумеется, не догадывался о том, что всего лишь через несколько лет худенький мальчуган в роговых очках, с кем я весело общался на турнире и у кого был очень строгий папа — кандидат в мастера по боксу, — станет звездой мировых шахмат. (Встретившись через 28 лет в Ханты-Мансийске, мы с Гатой с удовольствием вспоминали эту нашу детскую дружбу в Кировакане.)
Удручающий результат, показанный в Кировакане, а главное — отвратительное качество игры дали повод отцу и тренеру Александру Ивановичу Шакарову усомниться в моём шахматном будущем. Игра была сухой, бесцветной. Светлые мысли, словно объявив бойкот моей бедной голове, обходили её на далёком расстоянии. Казалось, я достиг своего природного максимума и не способен был более расти. Отец прямо предложил бросить шахматы и сконцентрироваться на учёбе. Это меня так расстроило, что я проплакал весь день и не прикоснулся к еде. На следующее утро отец пошёл к Александру Ивановичу и, объяснив ситуацию, попросил найти какой-нибудь выход из положения. Александр Иванович немного подумал, вынул из книжного шкафа старенькую книгу грязно-синего цвета и, вручая её отцу, сказал:
— Пусть проштудирует от и до. Думаю, поможет.
И он не ошибся. Волшебная книга, которую я с трепетом изучил от корки до корки, сдвинула меня с мёртвой точки. В первенстве Азербайджана среди кадетов (до шестнадцати лет) 1986 года я уверенно занял первое место и попал на юношеский чемпионат СССР.
Когда я выиграл партию последнего тура и мы с отцом поздним холодным вечером пешком возвращались домой, он, будучи не в силах сдерживать свои эмоции, выкрикивал на всю улицу:
— Мой сын выиграл! Мой сын стал чемпионом!
И хотя безжалостный ветер моментально проглатывал его слова, мне было неловко перед редкими прохожими, и я, сжимая руку отца, просил:
— Пап, пап, не надо, стыдно ведь, — плохо представляя, как много этот день значил для него.
Да, чуть не забыл, книга называлась «300 избранных партий Алёхина».

Слова как телефонные звонки — входящие бесплатны, но за исходящие обычно надо платить.

В ноябре 2019 года мы с Левоном Ароняном поехали в Калькутту, где он участвовал в очередном этапе Grand Chess Tour. Турнир был по быстрым шахматам и блицу, поэтому длился всего пять дней.
Улетали мы из Индии разными путями. У Левона был маршрут Калькутта — Доха — Берлин, а у меня Калькутта — Дели — Москва — Ереван.
В самолёте на пути в Москву рядом со мной сидел толстый индус. Как только мы взлетели, он на английском спросил:
— По каким делам были в Индии?
— Шахматный турнир, — ответил я.
Индус сочувственно взглянул на меня и сказал:
— Странно. Я всегда думал, что эта гадость пристаёт только к женщинам.
Я от неожиданности вздрогнул.
— Во-первых, это не гадость, — сказал я раздражённо, — а во-вторых, даже если это и так, неправильно говорить, что это женское дело.
Я отвернулся к иллюминатору, давая понять, что разговор окончен.
Прошло где-то десять минут.
— А как прошёл турнир? Успешно? — вдруг участливо спросил индус.
Я уже немного успокоился и, повернувшись к нему лицом, ответил:
— Не очень хорошо.
Он понимающе покачал головой и спросил:
— А в Индии есть хорошие специалисты?
— Конечно, ответил я, — Вишванатан Ананд, например. Он долгое время был лучшим в мире.
Индус странно посмотрел на меня.
— Кто? Наш знаменитый шахматист?
— Ну да, — ответил я.
— А что, он ещё и медициной занимается?
— В смысле? — удивился я. — Причём тут медицина?
— Ну вы же сами сказали, что Ананд был лучшим специалистом в мире по болезням груди.
— Я сказал?
— Ну да. Вы также сказали, что приехали в Индию, чтобы лечить свою грудь.
— Какую ещё грудь? — почти крикнул я.
Индус испуганно отпрянул от меня.
И почти одновременно с этим меня осенило. Я догадался, что когда армянин с индусом говорят на английском языке, могут произойти всякие сюрпризы. Выяснилось, что весь наш с попутчиком разговор вёлся о разных вещах. Mои первые слова «шахматный турнир» (на английском — chess tournament) индус расслышал как «лечение груди» (chest treatment).
Мы с ним долго смеялись.
— Хорошо, что вы не больны, — радостно кричал индус, — это очень хорошо! А шахматы я люблю!

Статистические отчёты похожи на часы без стрелок — цифры есть, но они ничего не значат.

Время сейчас такое, что даже если писать о технологии возделывания картофеля на подзолистых почвах, многие будут пытаться понять, кого ты этим поддерживаешь — Россию или Украину.

Гроссмейстер В., с кем я работал в одной школе, однажды попросил у меня в долг пятьдесят долларов, обещая вернуть через неделю. «Не торопись, — сказал я, протягивая деньги, — возвратишь, когда сможешь».
Через два-три дня я заметил, что В. изменился в поведении. Он старался «не замечать» меня, а когда мы всё же пересекались, здоровался подчёркнуто сухо. Спустя ещё несколько дней он при встрече демонстративно отворачивал голову. Не понимая, что происходит, я гадал, чем же мог обидеть коллегу. Но тщетно.
Наконец, до меня дошёл замысел В. Он хотел, чтобы я обиделся на то, что он «обиделся», и не просил бы вернуть свои деньги назад. Ему было неведомо, что я, живя по принципу «дал в долг — забудь, а взял — помни», не стал бы этого делать. Но циничная уловка В. сильно рассердила меня, и когда мы в очередной раз столкнулись, и он отвернулся, я его одёрнул:
— Мне жаль, что одолжив тебе пятьдесят долларов, я испортил наши отношения, и поэтому сейчас ты вернёшь эти деньги.
В. вздрогнул от неожиданности.
— Да, да, конечно, — засуетился он, доставая из кармана бумажник, — извини, что задержал.
Со следующего дня В. был приветлив, как прежде.

Если народу ложкой взять нечего, он берётся за вилы.

В бытность мою в Сингапуре прочитал в газете статью-расследование о Даршане Сингхе, местном государственном палаче. В ней говорилось, что на протяжении десятилетий он был единственным, кто приводил в исполнение смертные приговоры, отправив за это время в лучший мир более 850 человек. За каждую казнь вешатель получал четыреста сингапурских долларов. В статье указывалось, что Сингх, как бы парадоксально это ни звучало, был весьма добрым человеком, и всегда находил слова утешения для тех, кого собирался казнить. Благодаря этому никто из осуждённых никогда не паниковал и принимал свою участь спокойно.
Но меня в статье поразили не эти моменты. Было удивительным то, что Сингх был единственным палачом по той простой причине, что ему не могли найти замену. Он много раз порывался уйти на пенсию, но каждый раз государство уговаривало его не оставлять свою работу, эту мрачную юдоль скорби. Однажды двое молодых коллег Сингха по пенитенциарной системе решили научиться у него технике повешения. Он обучил их всей теории, но когда дело дошло до реальной казни, у них задрожали руки и они попросту бежали, попутно уволившись из системы. И именно этот момент — то есть нежелание сингапурцев брать грех на душу — меня очень потряс и восхитил. Трудно представить себе какую-нибудь другую страну, где в течение десятилетий ни один человек не согласился бы стать государственным палачом за весьма существенную плату. Факт, много говорящий о сингапурцах, которые всего за сорок лет превратили свою отсталую страну третьего мира в страну с одним из самых высоких уровней жизни.

Сетевым троллям и хейтерам я обычно не отвечаю. Но однажды изменил своему правилу и решил немного пошалить. Мне захотелось экспериментально узнать, получится ли у меня отвечать провокатору лишь одними своими афоризмами. «Благо, — подумал я, — таковых около тысячи. Выкручусь».
Наше словесное фехтование мой оппонент начал стандартно и непритязательно:
— Аффтар, выпей йаду!
Я ответил:
— Обидно, когда язык — великий и могучий, а текст — безликий и вонючий.
По возникшей паузе я понял, что соперник немного опешил.
— Чувак, я просто не врубаюсь, зачем пипл тебя плюсует.
— Зависть — топливо для злословия.
Этот ответ всплыл легко, хотя и не совсем мне нравился.
— Чему завидовать-то?! Твоим отстойным афоризмам?! Да я пишу в сто раз лучше тебя!
А тут он предоставил мне хорошую возможность, и я ответил:
— У иных людей мозгов — кот наплакал, зато амбиций — слон наложил.
Он взорвался:
— Сам ты безмозглый! Ты в школе-то учился? Или по помойкам лазал?
Я на мгновение растерялся. Но потом нашёл, что ответить:
— Реальный хам приятнее виртуального — ему хоть в морду дать можно.
— Ты мне?! Ха-ха, не смеши мои тапочки. Если б мы были в реале, я б тебя в бараний рог свернул! Уж поверь, для человека, который десять лет в зале пашет, это не проблема.
Он снова неудачно подставился и я использовал возможность:
— Самый опасный сплав — это стальные мышцы плюс чугунная голова.
Здесь у него началась истерика.
— Сдохни на фиг!
Мой ответный укол оказался решающим:
— Ты такой редкий козёл, а в Красной книге не числишься.
Больше он не писал.

Встречи бывших одноклассников показывают, что у жизни свой взгляд на отличников и двоечников.

Самый опасный сплав — это стальные мышцы плюс чугунная голова.

Покрышки на своём автомобиле мой друг уже много лет меняет в одном и том же месте. Мастерская располагается при небольшом магазине шин. Непосредственно шиномонтажом занимается пожилой мастер, а магазином заведует его сын.
Каждой осенью, когда друг приезжает менять летнюю резину на зимнюю, мастер во время работы говорит:
— Твои летние покрышки очень хороши, но зимние никуда не годятся. Пора бы новые купить.
— Ничего, — говорит друг, — вот покатаюсь ещё сезон, а в следующем году куплю новые.
Весной приезжает к тому же мастеру. Тот, меняя теперь уже зимние шины на летние, говорит:
— Твои зимние покрышки очень хороши, но летние никуда не годятся. Пора бы новые купить.

В Сингапуре занимался с мальчиком. Приходил раз в неделю к нему домой. Служанка каждый раз интересовалась:
— Вы желаете воду?
Я всегда соглашался.
Вскоре служанку уволили. На её месте появилась новая.
— Вы желаете кофе или чай? — спросила она в первый день.
Я немного смутился.
— Чай, — говорю, — желаю, спасибо.
Умилённый, я продолжил занятие.
На следующей неделе она спросила:
— Вы желаете воду?
Её научили правильно задавать вопрос.

Самолёт — это место, где бок о бок молятся представители разных религий.

Вопрос армянскому радио:
— Где находится ваша штаб-квартира?
Ответ:
— Штаб находится в Ереване, а квартиры — по всей Москве.

Себя я помню с четырёх лет. До этого — почти полная «темнота». Наверное, это оттого, что в четыре года случилось значимое событие — отец научил меня читать. Прадед Аршак, увидев, как я бегло читаю газету, не на шутку встревожился и предложил показать меня врачам, считая, что в развитии ребёнка не всё в порядке. Когда домой приходили гости, то я был обречён на следующее: меня сажали на стул, вручали номер «Правды» или «Известий» и предлагали зачитать текст выступления Генерального секретаря ЦК КПСС. А так как на дворе стоял 1976 год, а мальчиком я был бровастым, то публику это зрелище немало веселило, а маму, папу и бабушку приводило в умилённый восторг.
Воспитательницы в детском саду тоже не теряли времени даром, и когда им хотелось перевести дух, они усаживали детишек на длинную, как советская очередь за колбасой, скамейку, а меня, устроив на стульчик напротив, просили почитать сказку.
Шестилетний возраст запомнился сильным эмоциональным переживанием. Однажды вечером, когда мы всей семьёй легли спать, я, полежав немного с открытыми глазами, вдруг начал горько плакать. Подскочившей ко мне в испуге бабушке Маргарите я признался:
— Мне жалко себя, когда я умру.
Меня сейчас удивляет не то, что ген смерти (так это называет в «Тучке» Анатолий Приставкин) проснулся столь рано, а то, как дорогой и любимой бабушке удалось одним-единственным предложением на несколько лет отвлечь меня от «арзамасских ужастиков»:
— Цавт танем, умирают старые люди, а ты не старый, поэтому не умрёшь.
Бабушкина логика показалась мне столь безупречной, что я счастливо и немедленно уснул.

Власти призывают не паниковать из-за коронавируса, ведь даже если число заболевших достигнет нескольких тысяч, эти цифры всегда можно будет обнулить.

Моя прабабушка Зара родилась в один год с Лениным, а умерла в один год с Микояном, прожив, таким образом, 108 лет. Была очень красивой даже в этом возрасте. До последнего не носила очков, ездила в метро, нянчила праправнуков, помнила дни рождения всех родственников. Ходила по Баку в стариной армянской одежде, — это был характерный зангезурский архалух красно-зелёного цвета и сложный головной убор, который прикрывал подбородок и рот; лоб повязывался лентой с закреплёнными на ней серебряными монетами, — чем неизменно притягивала к себе восхищённые взгляды прохожих.
Любимой и основной едой прабабушки были сваренные вкрутую яйца. В день обычно — шесть-семь штук. Запивала, как правило, бокалом вина, а если вина не было — стаканчиком рассола.
А вы говорите, холестерин.

У сингапурцев плохое зрение и они едва ли не поголовно носят очки. Долгое время я связывал это с чрезмерной компьютеризацией страны, с нагрузками в учебных заведениях, с увлечением электронными гаджетами и пр. Но потом один знакомый врач объяснил, что проблема немного иная. Дело в том, что в Сингапуре, второй в мире стране по плотности населения, чрезмерно большое количество зданий (в том числе небоскрёбов), и поэтому люди здесь практически не имеют возможности смотреть вдаль. Зрительное поле для глаз ограниченно, в результате чего развивается близорукость.

Супружеская гармония: у жены болит голова, а муж устал на работе.

Больше всех товарищей у тамбовского волка.

Левон Аронян, которого CNN в 2016 году назвала шахматным Дэвидом Бекхэмом, в Армении является одним из самых узнаваемых и любимых спортсменов.
Как-то раз он поймал такси, чтобы поехать к своему другу. Сел на заднее сиденье, посадил на колени любимую собаку по кличке Пончик и открыл окно. На главном проспекте автомобиль попал в пробку. Движение почти остановилось и все машины ехали, что называется, через час по чайной ложке. Из медленно проезжавших мимо автомобилей многие замечали Левона и громко его приветствовали, махали руками. Спустя некоторое время пробка рассосалась, и поехали в нормальном режиме. И тут, молчавший до сих пор водитель спрашивает Левона:
— Брат, а чем прославилась твоя собака, что её все знают?

Уединённость — это пыточная камера для глупца и роскошный апартамент для мудрого.

Богатый русский язык: писатель пишет, ученик списывает, директор подписывает, писарь переписывает, врач прописывает, следователь записывает, инспектор выписывает, пристав описывает.

Разбилась рюмка — к счастью.
Разбилось счастье — к рюмке.

Жизнь в Армении в середине девяностых годов была весьма непростой: послевоенное положение, отсутствие света и газа, хлеб по карточкам, безработица. Чтобы прокормить семью, тысячи мужчин выезжали на заработки в соседние страны. В их числе был и мой отец.
Однажды вместе с двоюродным братом они поехали в Беларуссию продавать обувь. В город Кричев, где жила тёща брата. Она поселила их у себя, показала окрестности, познакомила с хорошими людьми. А самое главное — помогла с трудоустройством. Точнее, с местом на рынке, где предстояло сбывать обувь. В общем, к моменту начала работы отец с братом полностью освоились и были просто влюблены в Белоруссию и её людей.
И вот стали они торговать на рынке. А в это время в СНГ процветал рэкет. Ну и пришлось нашим «бизнесменам» платить. Рэкетиры проходили по рядам от одной точки к другой и собирали дань. Чёткой ставки не было, каждый платил сколько мог.
Отец с братом платили день, платили второй, а на третий день рекэтир к ним не подошёл. Он взял деньги с соседей, торговавших по правую и левую стороны от «наших» и пошёл по ряду дальше. Брат говорит:
— Что-то мне это не нравится. Он, наверное, обиделся на нас.
— За что? — удивляется отец.
— Похоже, вчера мы ему мало заплатили. Сейчас узнаю.
С этими словами брат отца нагоняет рэкетира и они с ним о чём-то говорят. Через минуту возвращается.
— Ну что? — спрашивает отец.
— Золотой человек! — восхищённо говорит брат. — Он знал, что мы сегодня мало заработали и отказался брать деньги. Даже рэкетиры в этой стране хорошие!

Когда Ирина вошла в трамвай, Маргарита Аршаковна от досады чуть не расплакалась. Каждое воскресенье она ехала на рынок за продуктами с сыном, а сегодня утром пожалела его будить. Ругая себя за эту оплошность, женщина смотрела на стройную, большеглазую незнакомку и прощалась с мыслями стать её свекровью.
Вдруг Маргарита Аршаковна поняла, что ещё не всё потеряно и что ещё можно схватить судьбу за волосы. Для начала она пропустила нужную остановку. Затем, когда девушка вышла, последовала за ней. Вскоре выяснила, что та работает в парикмахерской, а выяснив, ахнула: сын её, Сергей, тоже работал в парикмахерской.
Забыв о рынке, Маргарита Аршаковна поспешила домой.
Уже через час, поднятый по тревоге Сергей стоял в прихожей, а Маргарита Аршаковна суетилась вокруг него, наводя последние штрихи: приглаживала ему волосы, «расстреливала» одеколоном «Шипр», поправляла воротник нарядной рубашки, клетчатый узор которой удачно камуфлировал необычайную худобу и высокий рост парня. Затем, будто собираясь рассматривать картину художника-пуантилиста, отошла в сторону, полюбовалась на дело рук своих и сказала:
— Ну, иди, сынок. Это судьба...
Отправив сына, Маргарита Аршаковна принялась хлопотать по дому. Обычно в такие минуты она вспоминала свою нелёгкую жизнь, медленно прокручивая в памяти какое-нибудь событие. Но сегодня возбуждённый приключением мозг вёл себя необычно. Мысли не останавливались на чём-то одном. Картинки сорокасемилетней жизни, перемешиваясь и наталкиваясь друг на друга, как шары в лототроне, то уносили женщину в далёкое трудовое детство, то на похороны новорождённой дочери, то на подножку сегодняшнего трамвая. Рано овдовев, она растила двоих детей сама, и вот в памяти проносятся холодные зимние ночи, когда единственный в доме стол превращался в Серёжину кровать, так как единственная кровать уже ютила на себе её и девятилетнюю Аллочку. А вот за ужином она больно бьёт Аллочку за то, что та съела завтрашний кусок хлеба, а потом, ночью, целуя спящую дочь в голову, тихо-тихо плачет.
Чтобы отвлечь себя, Маргарита Аршаковна вышла на балкон. Сентябрьское солнце и душистый запах белой акации, ветки которой нарушая границу, робко заглядывали домой, быстро подняли ей настроение. Сразу вспомнились последние два счастливых года: Аллочка закончила институт, замуж вышла. «Ещё бы Серёжу женить — и помирать не страшно», — мысленно повторяла Маргарита Аршаковна, словно боялась об этом забыть.
...Сергей вернулся рано. Выражение его лица было таким, как будто он только что ел неспелую алычу. Маргарита Аршаковна всё поняла.
— Как могла она тебе не понравиться?! Глаз у тебя нет, что ли?! — возмущалась женщина.
Такой вариант ей не приходил в голову. Красивая, как в индийском кино, история рушилась на глазах, едва начавшись. Всё бы этим и закончилось, если бы самый могущественный режиссёр на свете не поставил вторую серию.
Спустя неделю Сергей случайно встретил Ирину. Это произошло в вагоне того же трамвая. То ли девушка приобретала особую прелесть в трамваях, то ли настроение у Сергея было благодушным, но со второй попытки Ирина ему понравилась. Он вышел вслед за ней из вагона, на ходу успокоил колотящееся от волнения сердце и, пристроившись в ногу, заговорил...
Уже через три месяца сыграли свадьбу. А спустя ещё девять — 19 сентября 1972 года — у двадцатишестилетнего Сергея и восемнадцатилетней Ирины в родильном отделении больницы имени Семашко города Баку родился мальчик, которому решили дать немного старомодное армянское имя Ашот — в память о муже Маргариты Аршаковны.
Этим мальчиком был я.